Надо вам сказать, что в профессии сотрудника «скорой» все делится не только на черное и белое. Оно делится на тишину в машине после успешной реанимации и дикий вопль пьяного дебошира в баре. Запах лекарств и запах нищеты, въевшийся в стены. И еще есть одна градация: вызовы, где спасаешь тело, и вызовы, где, кажется, мог бы спасти душу, да нечем и некому.
Декабрь. Морозец такой, звонкий, предпраздничный. Небо – как черный бархат, усыпанный ледяной крупой звезд. В машине пахнет кофе, заблаговременно налитым в термокружку и усталостью, кажется, уже вечной, накопленной за сотни суточных дежурств. Фельдшер Сергей, вместе с напарницей – медсестрой Анной, едут молча. Оба думают о доме, елках и предстоящем празднике. Вызов поступил в одиннадцать вечера. Повод: «Высокое давление. Мужчина, 68 лет».
Подъезд встретил бригаду тем самым запахом – не нищеты, нет. Запахом затхлого благополучия, который царил в некогда богатых, широких подъездах «сталинок». Медики поднялись на третий этаж. Дверь была уже приоткрыта, через щель проникал луч света, освещая темный подъезд.
- Скорая, - сказал Сергей, привычно, но без обычной своей усталой грубоватости, постучав в дверь и заглядывая внутрь.
Дверь распахнулась. Перед ними стояла женщина лет сорока, но выглядевшая на все пятьдесят. Она грозно стояла в дверном проеме, заполняя его практически полностью – с такой «талией» рельсы класть да и только. Глаза – две горящие точки. Не от страха. От гнева. Свирепого, концентрированного, копившегося, возможно, десятилетиями.
- Бахилы! – прогремело в тишине прихожей еще до того, как фельдшер успел поздороваться. Это не было просьбой. Это был ультиматум. Приговор.
Сергей бросил взгляд ей за спину. В маленькой гостиной, заставленной тяжелой, темной стенкой и сервантом с хрусталем, на диване лежал мужчина. Его лицо выражало страдание, одной рукой он сжимал грудь, другой – поручень дивана. Дышал тяжело, всё как в учебнике.
- Где пациент? - шагнул было фельдшер.
- Стойте! - она метнулась, как коршун, преграждая путь. Ее тучное тело вдруг стало непреодолимой преградой. - Не войдете! Без бахил не войдете! Вы грязью, микробами всюду натащите! У меня тут паркет! Настоящий!
Сергей продолжил.
- Женщина, мы не должны их надевать.
- Я сказала - не пущу!
- Хорошо, где ваши бахилы? Давайте, мы наденем.
- Моих нет! - выкрикнула она, и в голосе зазвенела истерическая нота торжества, будто она поймала медиков на чем-то ужасном. - Это вы должны свои иметь! Вы что, санитарные нормы не знаете? В чужой дом - в уличной обуви?!
И, несмотря на то, что Минздрав поставил точку в вопросе этих злосчастных бахил, женщина стояла на своем.
- У нас бахил нет, - спокойно и уже без тени мягкости сказал Сергей. - Они не входят в обязательный набор.
- Вы что?! – взвизгнула она. - Вы должны быть готовы! Ищите где хотите!
А за ее спиной муж хрипло произнес:
- Лена, что ты делаешь?
Но «Лена» не слышала. Она слышала только скрип чужой подошвы по своему паркету, которого, возможно, и не было видно под коврами тридцать лет. Ее война была не за жизнь мужа. Ее война была за территорию. За чистоту, которая давно стала манией, заместившей в себе все - и любовь, и жалость, и человечность.
- Хорошо, пусть пациент выйдет в коридор, осмотрим его здесь. Ну или в машину.
Но в этот момент хозяйка квартиры набросилась на фельдшера – человека, который пришёл, чтобы помочь.
- Ты! - она тыкала пальцем, тонким и острым, как шило, ему в грудь. - Ты почему без бахил? Ты сейчас же снимаешь сапоги! Или идёшь отсюда!
Сергей отшатнулся не от тычка, а от нечеловеческой ненависти, бьющей в лицо. Его собственное лицо, обычно добродушно-уставшее, стало каменным. Он молча смотрел на нее.
- Хорошо, - сказал он тихо, хрипло. - Не войдем.
И развернулся.
- Куда?! – взвыла женщина и схватила фельдшера за капюшон. – Лечи, я сказала!
Завязалась борьба, долгая и упорная, с криками и ненавистью. Медики пытались уйти, но Лена не отпускала, она вцепилась как сторожевой пёс.
Наконец, фельдшеру все же удалось отбиться. Потом был наряд полиции, разбирательство, но в квартиру женщина так никого и не пустила. Да и сам пациент не вышел, так и оставшись без помощи.
В машине, когда бригада возвращалась «домой», Сергей молчал, глядя в темное окно. В какой-то момент он сказал, не оборачиваясь:
- Понимаешь, Ань… Мне не бахилы жалко. И не её. Мне жалко, этого мужика, он же с ней жил. Всю жизнь. И, наверное, тоже снимал обувь у порога. И молчал.
Бригада вернулась на базу. Звезды по-прежнему сверкали ледяным, равнодушным светом. А фельдшер все думал о том, какие странные вещи иногда становятся важнее жизни.
P.S. Друзья, напоминаю, что у меня есть Телеграм-канал, где я публикую короткие версии историй. Подписывайтесь, читайте, давайте вместе развивать канал, где проще общаться друг с другом.