Тот, кто не умеет любить, по-настоящему и не живёт. И да, мало кто умеет любить. Я о тех людях, которые способны отдавать всего себя, не требуя взамен ни благодарности, ни платы. Таких — единицы на сотни тысяч.
Даже любовь матери к ребёнку часто оказывается не тем, во что принято верить. Нередко это просто стереотип, привычная роль, которую “надо” играть. Иначе как объяснить, сколько младенцев находят в помойках? Сколько из них находят мёртвыми у алкашей дома? Сколько этих маленьких, беззащитных, закопано и брошено по обочинам проститутками?
Не знаете?.. А я вам расскажу одну историю. Она случилась в моём городе. Со мной. Восемнадцать лет назад…
*****
…Восемнадцать лет назад мой город был другим. Он и сейчас-то не подарок, а тогда вообще жил на злости и бедности. Дворы тонули в темноте, фонари горели через один, подъезды пахли сыростью, кошачьей мочой и дешёвым табаком. Люди проходили мимо чужой боли так, будто её не существует. И самое страшное, что это не про бандитов и не про маньяков. Это про обычных, которые утром идут на работу и вечером ставят чайник.
Той ночью я возвращался домой поздно. Не герой, не спасатель, просто человек, который устал и мечтал лечь на кровать, закрыть глаза и чтобы никто не трогал. Под ногами хрустел грязный снег, ветер тянул по двору целлофан, где-то брякала железная крышка мусорного бака. Я шёл мимо контейнеров и уже почти проскочил, когда услышал звук.
Не кошка.
Не щенок.
Тонкий, рваный писк, будто кто-то задыхается от холода и пытается кричать, но сил не хватает.
Я остановился. На сердце сразу стало тяжело, неприятно, как перед дракой. Внутри поднялось простое человеческое желание: сделать вид, что показалось. Продолжить путь. Не лезть. Не брать на себя чужое. У каждого своих проблем хватает.
И всё равно ноги сами повернули к мусорке.
Контейнеры стояли впритык к бетонной стене, рядом сугробы, чёрные пакеты, мокрый картон, стекло. Запах кислого мусора бил в нос. Я подсветил зажигалкой и пошёл на звук, аккуратно, будто боялся увидеть то, что уже понял.
Писк повторился. В этот раз ближе. Из-за контейнера, где обычно валяются коробки.
Там лежал свёрток.
Сначала мозг отказался принять его за живое. Просто тряпки. Старое одеяло или куртка. Но свёрток дрогнул. И снова тонко пискнул.
Я присел. Руками трогать было страшно — не от брезгливости, от ужаса. Потому что если это правда, то назад уже не шагнёшь. Я откинул край ткани и увидел лицо.
Младенец. Совсем маленький. Красный от холода, губы синили, ресницы мокрые, нос забит соплями. Он не плакал как обычно плачут дети. Он уже почти выдохся…. Он только пытался.
Меня прошибло так, будто кто-то ударил в грудь.
Я оглянулся по сторонам: окна, тёмные балконы, редкие огоньки. Ни одной души.
Я поднял ребёнка. Он был лёгкий, как будто в руках не человек, а кукла. Ткань влажная, холодная. Под одеялом — только тонкая распашонка. Ни шапки, ни нормальной пелёнки. Ничего.
Младенец дёрнулся, прижался к моему пальто, будто понял, что это тепло. И пискнул уже иначе — с надеждой, как ни странно это звучит.
И вот в этот момент я увидел на одеяле пятно. Тёмное, липкое. Я не сразу понял, что это кровь.
Я стоял в грязном снегу с чужим ребёнком на руках, смотрел на это пятно и понимал одну вещь: сейчас я либо сделаю шаг и спасу его, либо стану тем самым человеком, который проходит мимо.
****************
Вы бы сказали, что тут всё банально: отнеси в больницу, вызови скорую.
Только это и была проблема. Скорая у нас не успеет. Не потому что “врачи плохие”, а потому что расстояния, дороги, вечные задержки и то, что у них всё время один вызов накладывается на другой. А такси тогда в нашем городке не существовало как явление. Никаких приложений, никаких диспетчерских. Всё по-старинке: либо идёшь к автовокзалу и надеешься, что там найдёшь транспорт, либо ловишь машину с руки и молишься, чтобы водитель не испугался и не газанул.
Я помчался к автобусной остановке. Бежал так, что в груди резало, а в голове было пусто. Била одна мысль, как молоток: только бы успеть. Только бы не опоздать на эти последние минуты, которые потом никто не вернёт.
На остановке не было людей. Вообще. Ни бабок, ни мужиков, ни студентов, никого. Пустой карман города, куда обычно сносит всех по делам, а сейчас будто вымерло. Я начал махать проезжающим, выбегал ближе к дороге, поднимал руку, почти прыгал на месте, показывая, что это не “подвези до дома”, а беда. Машины пролетали мимо. Кто-то даже притормаживал на секунду и тут же добавлял газу, будто боялся, что я втяну его в плохую историю.
У меня не было времени. Думать тоже было некогда. Я понимал только одно: если я сейчас останусь на обочине и продолжу махать рукой, я проиграю.
И тогда я вышел прямо на дорогу. Одному водителю ничего не оставалось: либо сбить нас, либо остановиться. Он остановился.
Дальше всё пошло рывками. Сел, хлопнул дверью, назвал больницу так. Я не помню, как мы ехали эти сорок минут. Помню только, что я всё время смотрел вниз, туда, где был ребёнок, и ловил каждое движение, каждый слабый звук, как будто от этого зависела мя жизнь.
В больнице нас встретили без лишних слов. Ребёнка забрали сразу, быстро, профессионально, так, что я даже не успел нормально понять, куда его уносят. Меня оставили в коридоре. И вот там началось самое тяжёлое.
Коридор был длинный, с запахом лекарств и старых стен. Я ходил туда-сюда, не находя себе места. Садился, вставал, снова ходил. В голове крутились одни и те же вопросы, от которых тошнило: что с ним, успели ли, почему, кто мог так поступить? Ответов не было.
Под утро, после этого долгого, выматывающего ожидания, ко мне подошёл полицейский.
****************
Накал был такой, что я уже перестал чувствовать усталость. Оставалось только это ожидание, растянутое, липкое. Коридор жил своей жизнью: где-то скрипнула каталка, где-то хлопнула дверь, кто-то прошёл мимо, не глядя. А я стоял рядом с этим полицейским, и мне казалось, что мы оба просто занимаемся ерундой…
Потом дверь открылась, и вышел врач. По лицу сразу было видно: он не пришёл успокаивать. Он пришёл сказать правду, как она есть.
– Девочка жива, – сказал он. – Но состояние нехорошее.
У меня внутри словно ослабла пружина, на секунду отпустило, и тут же стало ещё страшнее, потому что слово “жива” не значило “в порядке”.
Врач взял в руки бумагу, быстро пробежал глазами, потом поднял взгляд.
– Как её зовут?
Мент криво усмехнулся, не по злости, а от самого факта.
– Пока никак, – сказал он. – Но надо же как-то называть. Ребёнок же не просто строка в протоколе.
Я с трудом выдохнул и сказал то, что жгло с той секунды, как санитарка унесла её за дверь.
– Что дальше будет? Куда её денут?
Мент ответил сразу, будто заранее знал, что я спрошу именно это.
– Скорее всего в дом малютки, – сказал он. – Тут уже органы опеки будут решать. Мы своё оформим. Объяснения, место, время, как нашли. Дальше по процедуре.
Врач кивнул, будто подтверждал порядок, которому всё равно, как у кого внутри.
– Для карты нужно имя, – сказал он. – Временно. Чтобы обращаться, чтобы фиксировать назначения.
Мент посмотрел на меня так, будто это решение он не хотел принимать один.
– Пусть будет Надя, – сказал он. – Пока что. Согласен?
– Да, – сказал я. – Пусть Надя.
Врач сделал пометку, не задерживая руку.
– У нас она будет, скорее всего, месяц, – сказал он. –Чудо, что ребёнок вообще выжил груднички на морозе, обычно быстро угасают...
******************
На работу я пришёл поздно. Смену уже раскрутили, машины ходили по кругу, как по накатанной колее. Тайга стояла на изломе сезона, сырая дорога держала только за счёт щебня и мерзлоты под верхним слоем. Внизу жижа, сверху корка, и если зазеваешься, длинномер начинает жить своей жизнью.
Работал я тогда на лесовозе. Валка шла плотная, расчищали место под новый комплекс, промышленный, под военный заказ. Говорили умно, бумажки подписывали, начальство ездило в белых касках, а по факту всё было просто. Пилили и таскали. Мой МАЗ шёл тяжело, брёвна длинные, свежие, мокрые, на морозе ещё и пар от них поднимался, и ремни натянуты так, что пальцы не суй. Мы их называли сосиски… деревья стояли на геотермальных водах.. и пили горячую воду… даже зимой с ни текла смола..
Эти брёвна потом уйдут за границу, их распилят, обработают, и наша древесина пойдёт китайцам. Сука, как же достало это уже! Всё продали, всё отдали, как будто нам самим не жить здесь, не дышать этим воздухом, не смотреть на эти склоны, на эти ручьи, на эти чёрные пни, которые остаются после валки.
Я шёл к машине и ловил себя на том, что думаю не о рейсе и не о технике, а о том коридоре больницы. В голове оно сидело, как заноза. И от этого ещё сильнее бесило всё вокруг. Чужие планы, чужие деньги, чужие разговоры про “развитие”, когда по утрам ты видишь на земле свежую стружку и знаешь цену этому “развитию”.
Я с ужасом представил тогда, что было бы, если бы китайам открыли границу к нам. Не на бумаге, а по-настоящему, потоком. Повалят толпой. И наши, как обычно, будут стоять рядом и хлопать глазами, потому что уже привыкли, что если что-то можно продать, значит надо продавать. Я отогнал эту мысль, но она вернулась, как запах солярки на руках. Никуда не денешься.
С площадки, где разворачивались машины, донёсся крик. Грубый, злой, срывающийся на хрип.
– Федя, ты какого рожна там заснул, что ли!? У тебя в повороте телегу заднюю занесло. Не видишь, колесо подклинило?
Слышно было только, как дизель на холостых держит ровно, как цепи на колёсах цокают по камню, как где-то далеко пилы визжат тонко и без остановки.
Я подошёл к своему МАЗу, положил ладонь на холодный металл борта. Машина была своя, знакомая до скрипа, до вибрации в руле.
*******************
Не знаю, что это было за существо. На зверя оно не тянуло. Скорее похоже на маленький пень с глазами. Короткие ручки, короткие ножки, вместо нормальной головы торчали две тонкие веточки, как усики. Оно шевелилось, пищало, будто просило не трогать и одновременно просило забрать.
– Твою мать… А ты кто такое?
Я оглянулся по сторонам, автоматически. Делянка жила своим шумом, но рядом никого. Под ногами крошка коры, мерзлая грязь, следы шин, и это “поленце” прямо посреди колеи. Я взял его в охапку. Оно оказалось ели тёплым, сырым, как будто пролежало на земле долго. Пискнуло мне в ладони, дёрнулось, но не вырвалось.
До кабины я дошёл быстро, не раздумывая. Там, в углу, валялась старая кофта, ещё с осени, рабочая, пропахшая соляркой и дымом. Я завернул существо в неё, прижал к себе, чтобы не болталось, и завёлся. МАЗ дернулся, пошёл тяжело. Впереди была свалка и база. Ехать примерно полчаса.
Существо сначала затихло, будто его вырубило от тепла. Я даже подумал, что оно сейчас просто уснёт и всё. Но минут через десять оно отогрелось, зашевелилось внутри кофты, высунуло “голову” и начало смотреть по сторонам. Не как зверёк, который прячется, а как ребёнок, которому всё интересно. Оно ползало по сиденью, тянулось к панели, к проводам, к моей руке на руле, и пару раз попыталось забраться на рычаг скоростей.
Я поймал его и отодвинул.
– А ну нельзя! – прикрикнул я. – Не лезь туда!
Оно пискнуло в ответ и вдруг выдало что-то похожее на слова, тонко, смешно и не к месту, как будто повторяло за мной.
– А я яй! –пропищало существо.
Меня перекосило от этого. Не от страха даже, а от ощущения, что я сейчас везу в кабине непонятно что, и разговариваю с ним, будто так и надо. И всё равно голос сам получился такой, каким я дома говорил с котом, когда тот лез на стол.
– Я тебе… – сказал я и тут же осёкся, потому что ругаться на это “поленце” было глупо. – Сиди спокойно. Понял?
Оно замерло на секунду, а потом снова потянулось вперёд, упрямо, без злобы. Я вцепился в руль крепче и заставил себя смотреть на дорогу. Здесь достаточно одной ошибки, даже без пассажира, который лезет под руку.
**************
Поленце я принёс вечером домой, к себе. На территории базы стояла старая избуха. Пару таких домов осталось от деревни, что раньше тут была, пока всё не перетащили дальше в лес и не начали ровнять площадки под технику. В прошлом году мне, как почётному работнику, разрешили пожить тут, пока окончательно не снесут. Сказали прямо, без бумажек. Живи, только не устраивай бардак.
Внутри всё было простое. Печь, стол, два стула, кровать со скрипучей сеткой, окно в смоле и пыли. В углу стояли мои сумки, термос, запасная канистра. Вчера я как раз ходил в городскую квартиру, взять мыльно-рыльные, полотенца, шампунь, всё это. Хотел обустроиться и не мотаться туда-сюда. Хоть как-то по-человечески…
Тогда мне казалось, что планы понятные и спокойные. Отработал, вернулся в избуху, поел, поспал, снова на рейс.
А теперь планы были другие. Я всё время думал про больницу. Про то, как там моя малышка.
Надя…
Я поймал себя на том, что повторяю это имя внутри, как будто она моя дочь, словно это заклинание которое удержит её в тёплом помещении, среди людей, и не даст снова исчезнуть в мусорном пакете.
Я одинокий человек…
После того как десять лет назад моя жена и дочь погибли в аварии, никого у меня не было… Денег было много, да, потому что тратить их было незачем. Работа, рейсы, съёмная квартира, потом эта избуха…
Кот был. Рыжий, наглый, взрослый. Я с ним разговаривал так, как разговаривают те, кому поговорить больше не с кем. Но ни родных, ни близких у меня не осталось.
Я поставил поленце на стол, развязал кофту. Оно вылезло, огляделось и сразу же зашевелилось, будто не уставало вообще. Кот подошёл осторожно, хвост трубой, глаза узкие. Поленце вытянуло свои короткие ручки и тронуло кота по морде, совсем легко. Кот дёрнулся, но не ударил. Понюхал и вдруг начал играть, как с со своим. Лапой поддел, отскочил, опять поддел. Поленце пискнуло и полезло на него, без страха, без злости, как будто так и надо.
Я стоял и смотрел, пытаясь понять, что это. Не животное. Не игрушка. И точно не то, что должно существовать в нормальной жизни. Но оно было разумное. По-своему. И вроде дружелюбное. По крайней мере пока.
– Ладно, – сказал я вслух, и сам удивился, что голос у меня спокойный. – Побудешь тут. Потом придумаю, что с тобой делать.
Кот муркнул, будто одобрил, и снова ткнул его лапой. Поленце ответило писком и поползло под лавку, потом вылезло обратно, как будто проверяло, что здесь есть и где границы.
Я надел куртку, проверил в кармане документы, ключи, сигареты. На столе оставил коту миску, налил воды, чтобы не бегал потом по избе и не орал. Поленце опять выползло к порогу и уставилось на меня своими глазками, без выражения, но так, что внутри неприятно кольнуло.
Я закрыл дверь, потянул её на себя, убедился, что защёлка держит. В голове было одно.
Я еду в город. В больницу. Узнать, как там Надя.
***********
В больницу я приехал поздно вечером. Город уже притих, фонари жёлтым светом мазали мокрый асфальт, а у приёмного отделения всё равно ходили люди. Кто-то курил, кто-то ругался по телефону, кто-то сидел на лавке и смотрел в одну точку.
На входе меня сразу остановили.
– Куда.
– Я к ребёнку. Девочку нашли сегодня. Я её привёз, я… я с полицией был.
Охранник даже не удивился. Смотрел устало, как на десятого за вечер.
– Не пущу. Ты ей кто. Отец. Родственник. Опекун.
– Никто, – сказал я. – Но я же её нашёл. Я хочу просто узнать, как она.
– Нельзя, – сказал он. – Не положено.
Я уже хотел сорваться, начать объяснять, доказывать, но понял, что это бесполезно. Тут всё держится на слове “не положено”. Я стоял у стеклянной двери, и меня трясло не от холода. От того, что я весь день думал о ней, ехал сюда, и сейчас меня разворачивают, как лишнего.
Из коридора вышел врач. Тот самый, что принимал ребенка. Он увидел меня, узнал, кивнул охраннику.
– Пропусти. Он тот, кто нашёл. Пусть на минуту посмотрит.
Охранник поморщился, но впустил.
Внутри было тише, чем днём. Не пусто, а именно тише. Шаги вязли в линолеуме, где-то за дверями шли свои разговоры, скрипели тележки. Врач провёл меня, открыл дверь, и через минуту мне уже протянули малышку на руки.
Она была завёрнута аккуратно, не как тогда, в пакете и в моих тряпках, а по-человечески. Белая пелёнка, тонкая шапочка. Лицо маленькое, ещё чуть сероватое от усталости, но дыхание ровнее. Глаза прикрыты. Она не плакала. Просто лежала у меня на предплечье, тёплая, лёгкая, как будто не должна весить вообще ничего, но при этом я чувствовал её всем телом.
Я боялся пошевелиться.
Врач стоял рядом и говорил тихо, без лишней важности, будто это обычная рабочая сводка, но по его голосу было ясно, что он сам до сих пор не верит, как всё повернулось.
– Не знаю, что случилось, – сказал он. – У неё была колотая рана в правом боку. Мы зашили. Рана неглубокая, не серьёзная, повезло. Но ей крупно повезло, что вы её нашли сразу. Ещё немного, и всё. Умерла бы быстро.
Я смотрел на неё и пытался представить, как это вообще возможно. Как можно вот это маленькое тело ранить, бросить, закинуть, как мусор. И при этом где-то в городе люди спокойно пьют чай, смотрят сериалы, ругаются из-за ерунды.
– Доктор, – сказал я, и у меня голос сел. – А что с родителями. Ищут, чей это ребёнок?
Врач поправил очки, помолчал секунду, будто выбирал слова, чтобы не говорить лишнего.
– Не знаю деталей, – сказал он. – Но вроде как нашли. И там целый скандал… Журналисты приезжали, вопросы задают, шум. Не простая девочка... Не из простой семьи...
Он посмотрел на меня внимательно, не как на случайного мужика с улицы, а как на человека, который слишком близко к этому подошёл.
– Я вас оставлю на минуту, – сказал он. – Только аккуратно.
Он вышел и прикрыл дверь.
Мы остались одни. Я стоял, прижимая её к себе, и в какой-то момент понял, что у меня дрожат колени. Не от усталости. От того, что в голове поднялось сразу всё. Жена. Дочь. То чувство пустоты, к которому я привык за десять лет, потому что по-другому не выжить. И теперь эта крошка на руках, чужая по сути, но уже не чужая по ощущению.
Она слабо пошевелилась, и её маленькая ладонь нашла мой палец. Сжала. Не осознанно, рефлексом, но мне этого хватило, чтобы внутри что-то поехало окончательно. Я наклонился к ней ближе, так, чтобы никто не слышал, и прошептал, будто оправдывался.
– Надя… Ты держись. Я рядом. Я тебя не оставлю.
*******************
Я ночевал в городской квартире. Утром ещё не успел толком прийти в себя после больницы, стоял на кухне, пил крепкий чай и смотрел на грязный двор за окном. Двор жил как обычно. Машины, мусоровоз, соседка с пакетом, чьи-то крики с балкона. И от этого внутри было особенно мерзко, потому что у меня в голове не укладывалось, что позавчера в этом же городе кто-то бросил ребёнка у контейнеров.
Звонок в дверь прозвучал коротко, уверенно. Я открыл и сразу увидел, что это не один человек, а целая толпа.
На площадке стояли люди с камерой, журналистка с микрофоном, и рядом молодой лейтенант, гладко выбритый, с очень собранным лицом, будто он репетировал эту встречу.
– Фёдор, сказал лейтенант. Вы нашли ребёнка вчера?
– Я.
– С вами хотят поговорить. Поедете с нами. Нужно встретиться с родителями девочки.
Я растерялся так, что даже не сразу понял смысл слов. Родители. Уже. Значит правда нашли. Значит то, что врач сказал вчера, не было слухом.
– Это обязательно сейчас? – спросил я.
– Да, сказал лейтенант. И лучше без отказов. Там всё быстро. Вас никто ни в чём не обвиняет. Вы свидетель и человек, который спас ребёнка.
Журналистка уже держала микрофон наготове, смотрела на меня так, будто я обязан ей эмоцию.
– Вы готовы рассказать, что чувствовали, когда нашли её? спросила она.
У меня внутри поднялось раздражение. Не к ним даже, а к этому устройству мира, где чужую боль превращают в новость.
– Я готов поехать, сказал я. Но без цирка.
Лейтенант кивнул и попросил журналистов держаться в рамках… Но они всё равно задавали дурацкие вопрсоы.
Через час я уже сидел в здании местного телеканала. Студия встретила ярким светом, сухим тёплым воздухом. Провода под ногами, люди в наушниках, кто-то говорит - “камера готова”, кто-то поправляет стул, кто-то показывает жестами, куда смотреть. Меня посадили так, чтобы свет бил прямо в лицо, и я чувствовал себя не человеком, а предметом на витрине.
Сначала было интервью. Короткое. Вопросы одинаковые, как под копирку.
– Где нашли.
– В каком состоянии была.
– Почему вы решили проверить пакет.
– Как быстро вызвали полицию.
Я отвечал сдержанно. Рассказывать особенно было нечего, и я не собирался украшать. Чем спокойнее я говорил, тем сильнее, кажется, они хотели вытащить из меня “надрыв”, потому что им нужен был не факт, а эффект.
Потом меня провели в отдельную комнату. Там тоже стояли камеры, две лампы, стол, вода в пластиковых стаканчиках. Напротив меня сидела женщина. Красивая, ухоженная, с длинными белыми волосами, гладкими, шелковистыми, как в рекламе. Лицо чистое, кожа ровная, взгляд прямой. Рядом мужчина, плотный, нахмуренный, тяжёлый. Он сидел чуть боком, как будто ему здесь не нравится, но он терпит.
Журналистка повернулась к женщине, голос сделала мягким, сочувственным.
– Скажите, что вы почувствовали, когда поняли, что вашу малышку похитили?
Женщина прижала ладонь к груди, чуть подняла подбородок и ответила так, будто играет роль, к которой давно подготовилась.
– Я была без ума от горя!
Меня это сразу насторожило. Не сама фраза, а то, как она прозвучала. Слишком ровно. Слишком красиво. Как будто она произносит не про своего ребёнка, а реплику в кадр.
Журналистка тут же перевела взгляд на меня.
– Расскажите, как вы нашли ребёнка.
Я коротко изложил. Контейнеры. Пакет. Писк. Полиция. Больница. Никаких деталей, которые можно смаковать. Мужчина напротив молчал, только иногда сжимал челюсть и смотрел на стол, будто боялся поднять глаза.
Дверь снова открылась, и в комнату вошёл ещё один толстый мужчина в костюме. Дорогой костюм, лакерованные ботинки, уверенная походка. Я узнал его сразу. По памяти, по плакатам, что висели по городу ещё до выборов.
Новый мэр.
Он подошёл ближе к камерам, улыбнулся так, как улыбаются на официальных мероприятиях, и заговорил, не глядя на меня по-человечески, а глядя в объектив.
– Этот человек… Фактически герой! Отличный пример сознательного гражданина. В наше время, когда многие проходят мимо, он не прошёл. Он спас жизнь ребёнку!
Я слушал и чувствовал, как меня сжимает изнутри. Меня превращали в картинку. Родителей превращали в картинку. Даже девочку превращали в картинку. А у меня перед глазами стояло другое. Пакет. Холод. Писк. И маленькая ладонь, которая вчера сжала мой палец, потому что ей больше было не за что держаться.
***********
После всего этого шоу свет погас. Люди в наушниках переговаривались, кто-то улыбался, хлопал меня по плечу, будто мы вместе удачно отработали номер. Я стоял в стороне и чувствовал себя грязно, как после чужой пьянки, где тебя заставили быть весёлым.
Ко мне подошли родители Нади. Настоящие. И сразу стало ясно, что те двое в комнате под камерами были не они.
Женщина выглядела так, будто не спала несколько суток. Под глазами синяки, лицо серое, губы сухие. Волосы собраны кое-как, руки дрожат, хоть она и пыталась держаться. Мужик рядом худой, угловатый, в старенькой куртке, на молнии, которая давно просилась на помойку. Стояли не как люди, как те, кого жизнь пережевала и выплюнула обратно на улицу.
Женщина на секунду подняла на меня глаза.
– Спасибо, выдавила она.
И тут же будто закрылась. Сказала и всё. Ни слёз, ни нормальных слов.
Мэр оказался рядом, будто он и не уходил. Он держал лицо, держал улыбку и держал ситуацию. Слишком уверенно, слишком спокойно для человека, который должен был бы просто пожать руку и уйти.
– Девочку зовут Злата, – сказал он, и это прозвучало как объявление.
У меня вырвалось само. Я даже не успел прикусить язык.
– Что за дурацкое имя?
Женщина дёрнулась, будто её ударили, мужик посмотрел исподлобья, но ничего не сказал. Мэр повернул голову ко мне медленно, как учитель к школьнику.
– Не твоё дело называть чужих детей, – сказал он.
Я сжал зубы. И уже хотел сказать, что я никого не называю, что мы вчера просто выбрали имя для карты, потому что иначе нельзя, но понял, что спорить здесь бесполезно. Тут всё было расставлено так, что я должен кивать и молчать.
Мэр говорил дальше, обращаясь уже не ко мне, а к пространству. Как будто и камеры ещё рядом, и люди слушают.
– С девочкой всё будет в порядке. Я этих людей знаю лично. Всё под контролем.
Слова были гладкие, правильные. Только родители выглядели так, что у меня внутри всё не сходилось. Не по богатству их якобы знакомого или бедности одежды,… плевать…
По ощущению… По взглядам. По тому, как женщина стояла, как будто ей хотелось исчезнуть, и как мужик всё время следил, кто рядом.
Я дождался, пока мэр закончит, и спросил прямо.
– Так как ребёнок оказался в помойке?
Мэр не поморщился. Даже не удивился. Будто ждал этот вопрос и уже приготовил ответ.
– История простая. – сказал он. – Мама златы отлучилась на минуту в магазин за хлебом. Оставила ребёнка под присмотром знакомых бабушек возле подъезда. В люльке. Вернулась, а ребёнка уже не было. Похитила цыганка прохожая... Потом, когда поняла, что ребёнок слишком маленький, решила не возвращать и избавилась.
Женщина рядом едва заметно кивнула. Скорее жест усталости. Мужик молчал, будто слова мэра к нему не относились.
Я слушал и представлял это. Как будто не живого ребёнка оставили, а пакет с картошкой. И всё равно в этой истории что-то не звучало. В ней было слишком много удобных слов и слишком мало правды.
Я спросил то, что не давало мне покоя со вчерашнего вечера.
– А почему у малышки была рана?
Мэр ответил так же ровно, будто речь шла не о месячном ребёнке, а о поцарапанной машине.
– Пока не выяснили. Видимо, поранилась там... В мусорках всякий хлам лежит. Это не мягкая постель, это контейнер для отходов.
Он произнёс это спокойно, почти деловито. А у меня перед глазами снова встал тот пакет, тот холод, и крошечное тело, которое могло не пережить даже нескольких минут.
Я посмотрел на этих “родителей” и понял, что после сегодняшнего дня вопросов у меня стало не меньше, а больше.
************
Прошла неделя. Я жил в своей избушке на базе леспромхоза, работал в тайге, возил грузы, деревья, железо для делянок, солярку. Всё шло как обычно, только внутри уже не было “как обычно”. Смена, рейс, разгрузка, чай из термоса, матюки на рацию, снова рейс. А в голове всё равно держалось одно и то же. Пакет. Коридор. Маленькая ладонь, сжавшая палец. И имя, которое я упрямо не отпускал.
Поленце за эту неделю выросло не по дням, а по часам. Теперь это уже было настоящее полено, плотное, тяжёлое, сантиметров под семьдесят, и по комплекции прямо просилось в руки столяра. Впору хоть Буратино строгай. Оно бегало по дому всё так же, носилось за котом, пищало, смеялось, если я что-то говорил с привычной своей сухой интонацией. И самое странное было не это, а то, как оно быстро схватывало быт. Оно уже уверенно держало ложку и вилку, ело со стола, само наливало себе воду, умудрялось поднимать стакан двумя руками и пить аккуратно, не разливая. Иногда оно садилось напротив меня, смотрело своими глазами и повторяло отдельные слова, как будто примеряло их на вкус.
Я никому его не показывал. Даже в голову не приходило “похвастаться”, как это делают люди, когда находят что-то необычное. Слишком хорошо я уже видел, что бывает, когда вокруг появляется шум. Один раз я спас ребёнка, и меня тут же лишил его. А потом подсунули красивую картинку и мэра с речью. И только когда всё закончилось, я увидел настоящих родителей и понял, что в этой истории не совпадает слишком многое.
Полено жило тихо, по домашнему. Кот к нему привык, перестал шипеть, начал принимать как своего. По вечерам они устраивали гонки по полу, кот скользил на поворотах, полено падало, вставало, снова бежало. Иногда оно забиралось на кровать, садилось в ногах, и мне приходилось его спускать, чтобы не лезло к печке и к проводам. Я ругался, но ругался без злобы. Как ругаются на своих детей.
Адрес я держал в кармане куртки. Маленький листок, написанный рукой лейтенанта. Я доставал его несколько раз, перечитывал, будто там могло что-то измениться, и прятал обратно. Родители Златы, или Нади, как бы они её ни называли, на студии старались держаться от меня подальше. Я это заметил сразу. Женщина сказала спасибо и ушла. Мужик стоял рядом и молчал. А мэр всё время оказывался между нами, как заслонка. Слишком вовремя, слишком рядом.
Я всё равно решил, что завтра поеду. Навещу. Просто посмотрю. Убедится, что она дома, что она жива и у неё всё в подярке. Меня никто туда не звал, но я и не собирался приходить как гость. Я собирался прийти как человек, который уже держал её на руках и теперь не мог выкинуть из головы.
Вечером я собрался, будто в рейс. Проверил документы, положил в карман тот листок с адресом, достал из шкафа чистое полотенце, которое так и не распаковал после городской квартиры. Потом подумал и убрал. Полотенце там ни к чему. Это было желание принести что-то в подарок, чтобы оправдать свой приход.
Я налил коту воды, насыпал корма. Полено крутилось рядом, всё время лезло под руку. Я отодвинул его к стене, чтобы не путалось, и оно послушно замерло, глядя на меня, как маленький сын, которому важно понять, что происходит.
Я лёг, но долго не мог уснуть. В избушке трещала печь, за окном шуршал ветер по насту, а я смотрел в потолок и думал только об одном. Завтра я поеду по адресу. И если там снова начнут делать вид, что это не моё дело, мне придётся решать, что я за человек и где мой предел.
*****************
Это была странная встреча, и с первой секунды я понял, что всё здесь не так.
Дверь мне открыли на цепочку. Женщина стояла в проёме, держась за косяк, будто ноги не слушались. Под глазами синяки, лицо серое, губы сухие. Пахло из квартиры не едой и не жильём, а затхлым, кислым и химией, от которой в носу сразу щипало.
– Вам чего? – сказала она.
– Я в гости к деовчке, – сказал я. – Я хочу увидеть, как она. Где она.
Женщина лениво махнула рукой, как отгоняют назойливую муху.
– Не знаю. Не видела. Идите отсюда.
Её будничность меня взбесила. Не то чтобы я пришёл за благодарностью, но она смотрела на меня так, будто я ошибся дверью и мешаю ей жить.
– Ты сейчас серьёзно? – сказал я. – Это твой ребёнок… если ты не пмонишь…, могу я её увидеть.
Она снова махнула рукой, уже ближе к моему лицу, словно хотела оттолкнуть меня от порога.
– Я сказала, не знаю!
И тут меня как будто зажгло изнутри. Я вошёл, не спрашивая, сорвал цеопчку. Толкнул её плечом, не рассчитывая силу. Она потеряла равновесие и упала на пол, глухо стукнувшись боком о тумбочку. Я даже не извинился. В тот момент у меня в голове уже вспыхнуло одно слово, которое я пытался не произносить.
Притон.
Матрас валялся прямо на полу, грязный, с комками и пятнами. По углам валялись бутылки из-под пива, одноразовые стаканчики, пакеты, какие-то тряпки. На столе стояла пустая тарелка с засохшими корками. На полу, у стены, я увидел шприцы. Несколько. И ложку с тёмным налётом. Ещё какие-то обожжённые куски фольги. В воздухе стоял тяжёлый запах перегара, пота и того самого, что я не хотел узнавать, но узнавал.
В комнате сидел тот мужик, которого я видел на студии. Худой, в старой куртке. Глаза стеклянные, лицо перекошено усталостью. Он повернул голову медленно, будто ему лень было даже злиться.
– Какого хрена!? – сказал я, чувствуя, как у меня в груди поднимается жар. – Где ребёнок?
Женщина поднялась с пола не спеша, держась за стену, как будто падения для неё были привычным делом. Она посмотрела на меня и вдруг заговорила спокойно, почти равнодушно, как будто речь шла не о месячной девочке, а о сломанном телефоне.
– Я вообще не в курсе. Я как родила, так и не видела особо её. Нуууу точнее, как... было то... Её забрали... Дали денег, как обещали. Потом привезли обратно...
Она пожала плечами, будто это объясняло всё.
– А мне что с ней делать. Вот я её и в мусорку.
Я на секунду замер. В голове стало слишком чисто. Слова дошли не сразу, будто мозг отказывался принять их как реальность. Потом меня накрыло.
– Ты бросила её в мусорку!? – сказал я. – Свою девочку!?
Она посмотрела на меня мутно и сказала то, что мне потом ещё долго будет слышаться ночами.
– Она мне не нужна же. А ненужное куда девать. Понятно куда.
У меня руки сами сжались. Я почувствовал, как в пальцах начинает дрожать сила. Мне захотелось ударить. Не по лицу даже, а просто стереть это существо с мира. Я сделал шаг к ней и остановился, потому что понял, что если сейчас сорвусь, я уже не выйду отсюда человеком.
Я повернулся к мужику. Он сидел и смотрел в пол, будто разговор его не касается, будто он тут просто мебель.
– Где сейчас ребёнок? Где девочка, – спросил я сквозь зубы.
Женщина зевнула, почесала шею и ответила так же спокойно.
– Её вроде тот мужик в костюме забрал. Сразу после студии. Приехал. Забрал. Увёз. Нам денег дал. Вот мы отмечаем.
У меня из горла вырвалось само.
– Сука. Говна кусок!
Я сделал шаг назад, потом ещё. Мне стало тесно в этой квартире. Я оглянулся на шприцы, на матрас, на грязь и понял, что здесь не просто беда. Здесь схема. Здесь кто-то разыгрывал спектакль, а ребёнка в это время таскали как вещь.
Я посмотрел на женщину и сказал тихо, но так, что у меня самого холод пошёл по спине.
– Ты даже не человек. Ты даже не мусор. Ты навоз гниющий заживо.
Она не ответила. Не потому что стыдно. Потому что ей плевать….
Я вышел, хлопнул дверью и уже на лестничной клетке остановился. В груди давило так, что хотелось выть. Я достал телефон, но рука тряслась. В голове было одно.
Тут творится полный звиздец. И если я сейчас не пойду в полицию, эту девочку я больше никогда не увижу.
*************
Я вышел на площадку, уже доставая телефон. Экран мигнул, я ткнул в “112” и даже не успел поднести трубку к уху.
Меня схватила уверенная рука. Не просто за плечо, а сразу за запястье и локоть. Рывок, боль, и кисть развернуло так, что я выругался сквозь зубы. Телефон вырвали мгновенно.
На лестничной площадке стояли ещё двое. Здоровенные, плотные. Один держал меня, второй ехидно улыбался. Ни крика, ни суеты. Только короткие движения.
– Тихо, – сказал тот, что держал. – Рыпнешься, сломаем тебе руку.
Я дёрнулся ещё раз, больше по инерции, и понял, что правда сломаю ее себе сам, если продолжу. Они вывели меня вниз, на улицу. Ночь была холодная, сухая, и от этого воздух щипал нос. Я успел только увидеть подъездную дверь, тусклый свет фонаря, и чёрную машину у бордюра.
Меня усадили на заднее сиденье. Дверь закрылась плотно. В салоне пахло дешёвыми сигаретами, мокрой курткой и каким-то резким освежителем. Слева от меня сел один из этих. Справа какой-то толстяк.
Впереди за рулём сидел молчащий мужик. На переднем пассажирском устроился самый молодой. Ему было лет двадцать пять, может меньше. Уверенный, спокойный, будто он тут главный, хотя по возрасту не должен был.
Он повернулся, посмотрел на меня, и улыбка у него была пустая.
– Значит так, дядя, – протянул он. – Ты жить хочешь?
Я не стал строить из себя героя.
– Хочу, – ответил я.
Он кивнул, как будто зафиксировал правильный ответ.
– Тогда забудь историю с этой девочкой. И живи. Иначе мы тебя в лесу закопаем, никто никогда не найдёт. Усек, дядя?
Я смотрел ему в глаза и пытался держать лицо. Сердце било часто. Внутри было холодно от понимания, что это не “пугают”. Эти не пугают. Эти делают.
– Усек, – сказал я.
– Вот и молодец, – сказал он и отвернулся.
Дальше ехали молча. Ни музыки, ни разговоров. Только звук шин по дороге и ровное дыхание того, что сидел рядом со мной. Он не давил коленом, не держал меня. Просто сидел так близко, чтобы я понимал, что вариантов нет.
Когда машина свернула с города и пошла в сторону базы, я понял, что они даже не собираются скрывать маршрут. Им не надо было прятаться. Им надо было, чтобы я запомнил.
У ворот базы меня вывели быстро. Ночь здесь была другая, без городского света. Снег под ногами скрипел, воздух пах дизелем и сырой древесиной. Я сделал шаг, и кулак прилетел почти без замаха. Прямо в лицо. Вспышка в голове, кровь потекла из губы тёплой струйкой, я сплюнул в снег и не удержался, упал.
– Чтобы лучше дошло, – сказал кто-то сзади спокойно.
Я выпрямился, вытер рот рукавом. Губа горела, вкус крови сразу забил всё остальное. Молодой подошёл ближе, теперь уже без улыбки.
– Виктор Сергеевич передавал привет, – сказал он. – Просил понять и не подписывать себе смертный приговор. Будь ты человеком, бери и вали нахер.
Он бросил мне чёрную сумку. Она ударилась о снег рядом с ботинком, тяжёлая, плотная, будто там лежало что-то увесистое. Я посмотрел на неё, потом на них. Они уже отходили к машине, как будто всё сказали и дальше разговор не нужен.
*************
Где-то в четыре утра самогонка кончилась. Не напился до потери памяти, а потому что пил ровно, без остановки, чтобы хоть чем-то забить то, что крутилось в голове после этой поездки и после этих слов про Виктора Сергеевича. В избе было тепло от печи, но меня всё равно трясло. Губа распухла, внутри саднило, кровь засохла коркой и тянула кожу, когда я шевелил челюстью.
Передо мной на столе лежала чёрная сумка. Я расстегнул её давно. Внутри были деньги. Пачки, резинки, бумага свежая, хрустящая. Пару миллионов точно. Я даже не считал, потому что от одной мысли становилось противно. Они не просто угрожали. Они ещё и заплатили за молчание так, будто я обычный продажный мужик, которому нужно только бросить кость.
Чурбак крутился рядом, как будто чувствовал моё состояние, но понимал по-своему. Он забрался на табурет, дотянулся до стола, взял купюру двумя руками и понёс к печи. Дверца была приоткрыта, угли светились красным, воздух возле железа дрожал от жара. Он сунул купюру внутрь, поднёс к огню и замер, глядя, как бумага берётся чёрным краем, как потом вспыхивает и сворачивается.
Пискнул весело, как от удачи.
Потом, не торопясь, прошёл к столу, снова забрался, снова взял купюру. И всё повторилось.
Я не остановил его. Я сидел и смотрел, как горят деньги, и внутри было ощущение, будто горит что-то ещё. Не бумага. Не жалость. Я жил один, работал, не лез никуда. А теперь в мою жизнь сунули ребёнка, и под конец бросили на снег сумку, как собаке.
Деньги шли в печь одна за другой. Дым от банкнот был другой, не как от дров. Тяжёлый, с резким запахом краски.
Деньги. Сука, они решили деньгами откупиться. Значит дело не просто грязное.. Я узнал, где живёт наш мэр. И мне очень хотелось поехать туда и задать пару вопросов. Просто посмотреть ему в глаза и спросить, почему он стоял между мной и девочкой. Почему его люди знают, где я живу, и почему ребёнка забрали.
Но я боялся. Не стеснялся этого страха, не пытался его раздавить красивыми словами. Я видел этих бандитов. Видел, как они работают. Если они сказали про лес, значит лес будет.
Чурбак снова пискнул, будто хвастался, и сунул очередную купюру в огонь. Я посмотрел на его руки, шершавые нечеловеческие.
В дверь постучали!
Стук был короткий, уверенный.
Я не сразу поднялся. Внутри всё сжалось, тело стало тяжёлым. Я посмотрел на дверь, потом на телефон, потом на печь, где догорал очередной кусок бумаги.
Чурбак замер у печи и тоже повернул голову в сторону входа.
Стук повторился.
Я поднялся, пошёл к двери, чувствуя, как в груди гремит сердце. У порога остановился, прислушался. Снаружи не было слышно шагов, только морозный воздух давил через щели.
Я откинул засов и приоткрыл дверь.
Холод врезался сразу. На пороге стояла тёмная фигура, и в эту секунду я понял, что странная ночь ещё не закончилась.
*************
Оно вошло без спроса, будто дверь для него всегда была открыта. В проёме сначала показались сучковатые отростки, широкие, как руки, потом массивное тело, обросшее мхом и сухими нитями зелени. На месте бороды висели влажные клочья, будто оно только что вышло из низины. Глаза жёлтые, внимательные. Оно провело этими отростками по воздуху, словно ощупывало избу, потом шагнуло к столу и уселось, как хозяин.
Рукой оно не пользовалось. Сучковатым отростком подцепило мою вторую бутылку самогонки, провернуло пробку и налило себе прямо в стакан, который стоял ближе всего. Движения были медленные, уверенные, будто оно делало так тысячу раз.
Я так и стоял у двери, не в силах сразу двинуться. В голове было пусто. Не страх, не паника, а тупая попытка понять, что я вижу и не сплю ли.
Чурбак, который секунду назад таскал купюры к печи, замер, пискнул, а потом сорвался с места и с весёлым визгом ринулся к этому. Забрался на табурет, потянулся к его колену, прижался, как щенок к хозяину. Деревянное существо наклонилось, коснулось его отростком по макушке и фыркнуло, будто отчитывало.
Я сделал шаг ближе, и только тогда голос прорезался.
– Твою мать, ты кто?
Оно выпило самогонки. Натужно крякнуло, как старый дед, которому тяжело глотать. Потом повернуло на меня голову и заговорило старческим голосом, с хрипотцой, будто в горле у него не связки, а сухая кора.
– Я внучару своего искал. От белки прознал, что ты его забрал. А ещё что негодник на человечью трассу вышел. Чуть под машину не угодил…. Дурной.
Чурбак снова пискнул, будто оправдывался, и уткнулся ему в “колено”. Тот опять погладил его и посмотрел на меня, не угрожающе, но так, что я понял, он не шутит и не играет.
Я прошёл к столу и сел напротив. Ноги были ватные, но я заставил себя сесть ровно. Мне нужно было держать себя, иначе это всё превратится в бред, а я уже и так не понимал, где граница.
– Так ты кто всё-таки? – сказал я. И откуда ты взялся.
Он поставил стакан на стол. Посмотрел на сумку с деньгами, на печь, на тёмный дымок от сгоревшей бумаги. Вдохнул, будто принюхался.
– Давай знакомиться, что ли, человек. Меня зовут по-разному. Ты можешь просто звать меня дядька Полесун.
Я кивнул, потому что спорить было бессмысленно. Я взял свою кружку, налил самогонки. Рука дрогнула, но я не пролил.
– Ага. Полесун.
Он кивнул в ответ, будто это имя его устроило.
– А тебя как кличут.
– Федя, сказал я. Фёдор.
– Федя, повторил он спокойно. Ну вот, Федя. Ты зачем моего внучару к печке приучил. Он же дурной, он огня не чует, пока поздно не станет.
Чурбак пискнул, будто обиделся, и снова потянулся к столу, уже на деньги смотрел, как на игрушку.
– Я его не учил, сказал я. Он сам. Он вообще… я не знаю, что он такое. Я его на дороге подобрал.
– Подобрал, сказал Полесун. И домой приволок. Ладно. Не худшее, что мог сделать.
Я сделал глоток. Самогонка обожгла горло, но голову не прояснила.
– Ты сказал, от белки прознал. Белки у вас тоже разговаривают?
Полесун крякнул, и я понял, что это у него вроде смеха.
– В лесу всё разговаривает, если слушать умеешь.
Он посмотрел на меня внимательно.
– Только ты, Федя, не о том сейчас думаешь. У тебя в голове девочка, а на столе деньги, а у порога страх. Всё это рядом не бывает просто так. Я вижу человеков насквозь.
Я опустил взгляд в кружку, потом поднял и сказал честно…
– Я хочу понять, где ребёнок. И почему меня заставили молчать.
Полесун медленно кивнул, будто ожидал именно этого.
– Ты мне помог… я тебе помогу… не шибко люблю в город ходить… люди это ай как не хорошо… но… не все.
*********
Мы поехали на моём МАЗе. Прицеп оставили на базе. В кабину я посадил их обоих и всю дорогу молчал, потому что не понимал, как вообще спрашивать у такого, как Полесун, про план.
Мы вскоре были у дома мэра.
Я только открыл рот, чтобы спросить, как будем действовать, но дядька Полесун уже вышел. Хлопнул дверью и пошёл к калитке, будто приехал к себе домой. Я поспешил следом.
Калитка оказалась открыта.
Во дворе стояли кусты. Зелёные. Живые. Совсем не по-зимнему. Будто только что выросли. Я вгляделся и у меня внутри всё оборвалось.
Кусты росли сквозь людей.
Мужчины в форме охраны стояли, как вкопанные. Из их груди, плеч, шеи торчали молодые побеги. Тонкие стебли уходили вверх и распускались листьями прямо у лица. Кто-то так и застыл с рукой у рации. У ног некоторых из них валялось оружие.
Я остановился у одного такого “куста” и не мог сделать шаг.
Полесун оглянулся.
– Ну ты чего. Идёшь или нет?
Я не стал спорить. Не стал задавать вопросы. Просто пошёл за ним, потому что выбора уже не было.
Полесун, будто услышав мои мысли, бросил через плечо.
– Ты же не думаешь, что я буду тут устраивать цирк с разборками. Мои корешочки всё ужесделали. Нам просто нужен ключ. А гонять белок из-за этого мне не хочется.
Внутри дома уже были двое, похожих на него. Деревоподобные, тяжёлые. Они держали мэра на коленях. Мэр был в трусах, будто его выволокли из ванной. Лицо мокрое, глаза красные, руки трясутся. Он пытался что-то сказать, но только всхлипывал.
Полесун подошёл ближе и посмотрел на него сверху вниз.
– Ну давай, рассказывай,… туша. Чего ты натворил? Мой хороший друг хочет всё знать.
Мэр сорвался.
– Я! Всё я наделал!. Сознаюсь. Деньги. Отдам все какие есть. Отсиижу сколько надо, только отпустите.
Полесун будто даже устал.
– Да не реви ты, как девка красна. Давай толком…. Куча ты навозная... Чего ты устроил. И где дитя этого мужичка?
Мэр захлёбывался слюной и соплями, говорил сбивчиво, но смысл проступал всё отчётливее.
– Бизнес… но не я замутил… слушайте… на складе у свалки… старые заброшенные военные склады… там они что-то делают с людьми… и детишками торгуют… иногда органы берут… но детишек возвращают потом… шлюхам, наркоманам… у которых покупают… чтобы никто не искал… чтобы всё сходило с рук…И никто не виноват, что эта шмара ребёнка своего в помойку выбросила.
Я стоял и слушал, и меня трясло от злости
– Ага… И никто не виноват, что я его нашёл. Так бы по-тихому завалили мусором и дело с концом, да, скотина?
**************
Эпилог.
После того как в дело вмешались компетентные органы, и это не полиция, чтобы вы понимали, всё быстро свернули. На склады мы так и не попали. Полесун сказал, что ночью заглядывал в гости к местному начальнику полиции, а уже через неделю в городе тот сменился. Пришёл новый. Какой то весь прямо правильный… И тема сама собой исчезла из разговоров, будто её и не было.
Надю определили в дом малютки. Я полгода доказывал, что достоин быть ей отцом. Сдал кучу бумажек, прошёл проверки, комиссии, анализы, собеседования. Меня мотали по кабинетам так, будто я не ребёнка хочу забрать, а выпросить чужую жизнь себе в карман. Но я терпел. Терпел, потому что уже один раз держал её на руках и знал, что второй раз не отступлю.
И вот когда ей исполнился год, я забрал её….
Вот такая сказочка. Хотите верьте, хотите нет. Я рассказывал её Наде, когда она выросла. Она слушала и улыбалась, как взрослая, которой смешно от чужих страшилок.
– Врёшь ты всё, пап. Не было никакого лешего. И вообще, твой Юрат больше на лешего похож, чем твои сказки.
Она была права. Я солгал немного.
Из родственников у меня, остался брат. Мужик серьёзный. Только до того момента я его братом не считал. В Москве он такие дела проворачивал, что об этом лучше и не думать.
Надька выросла девкой красивой. Умная, аж страшно. Вредная, конечно, но это возраст, думаю. А Юрат в ней души не чает онас его сыном очень сдружилась… он тогда гостил же у меня и все это видел... Ездит, подарки возит, смотрит, чтобы никто слова лишнего не сказал.
– Племяшку обидят, любого в фарш превращу, говорит.
Я слушал и молчал. Потому что знал, это у него не пустые слова. Если вы понимаете о чем я…
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ.
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА