В самом холодном обитаемом месте планеты, в глубине якутской тайги, есть место, где время течет не по часам, а по солнцу и внутреннему ритму. Здесь, на берегу реки Вилюй, примерно в сорока километрах от городка Нюрба, живет человек, который добровольно променял мир людей на мир снегов и тишины. Его зовут Тимофей Меньшиков. Его день — это не список дел, а бесконечный и осмысленный разговор с природой. Как может выглядеть такой день? Из чего складывается жизнь там, где твой дом — землянка три на два метра, а ближайший сосед — медведь, забредший на тропу?
Рассвет в тайге зимой — это не яркий всплеск света, а медленное, неохотное проявление серых красок из кромешной тьмы. В землянке, врытой в вечную мерзлоту для тепла, еще темно. Воздух острый, морозный, но под потолком висит легкая дымка тепла от печки-буржуйки, которую топили на ночь. Тимофей просыпается рано, около пяти утра, — так заведено десятилетиями. Первый звук дня — потрескивание поленьев, которые он закладывает в печь. Огонь оживляет крошечное пространство: вот железная кровать, колченогий стул, небольшой стол — весь интерьер его мира. За окном, затянутым целлофаном (стекол здесь нет), температура может быть и минус шестьдесят, но в землянке держится живое тепло. Его будят не трели будильника, а тихая возня кота Кутузова или шевеление пса Локатора у порога. Эти двое — его семья, его круг общения, его стража. С ними можно помолчать, и это будет самый искренний разговор.
Завтрак прост и суров, как и все здесь. Чай заваривается не из листьев, а из чаги — березового гриба, мощного природного целителя. Тимофей давно отказался от аптечных лекарств, полагаясь на знание тайги: чага от простуды, хвойный отвар для бодрости, а небольшую ранку он, по собственным словам, просто залижет, «как зверь». Еда — остатки вчерашней рыбы или зайчатины, которую можно хранить прямо на улице, ведь мороз — лучший в мире холодильник. Главная задача с утра — не просто поесть, а зарядиться энергией для борьбы за существование. Ведь каждый день здесь — это добыча пропитания, заготовка дров и воды, постоянный труд, который и согревает, и наполняет смыслом.
После короткого утреннего ритуала начинается главное — путь. Он одевается основательно: многослойная старая одежда, валенки, рукавицы. Берёт ледоруб, тяжелый, килограммов на пятнадцать, верёвки, нож. И выходит наружу, в царство белого безмолвия. Его первый маршрут зимой — к реке, к рыболовным сетям. Путь в три километра по снежной целине — это не прогулка, а испытание. Снег хрустит под ногами, дыхание застывает инеем на бороде. Вокруг ни звука, только собственные шаги и биение сердца. Он идет быстро, энергично, тело, изможденное годами, но закаленное, работает как точный механизм. Что он думает в эти часы одиночного перехода? Может, вспоминает детдомовское детство, или службу в десантно-штурмовом батальоне, которая дала ему и выносливость, и привычку к дисциплине? А может, не думает ни о чем, просто сливается с пейзажем, становясь его частью.
Река Вилюй скована полутораметровым льдом. Чтобы проверить сеть, нужно прорубить семь-восемь лунок. И он начинает долбить. Раз за разом тяжелый ледоруб обрушивается на лед, звонко и глухо, нарушая мертвую тишину тайги. Это титанический труд. Ледяная крошка летит в лицо, мышцы горят от напряжения, но остановиться нельзя. Вот пробита первая лунка, вторая… Он делает это вручную, без ледобура, потому что другого просто нет. Это каторжная работа, но она — гарантия ужина. Наконец, сеть проверена. Чаще всего в ней есть рыба — налим, карась. Это удача. Он вытаскивает скользкую, замерзающую на лету добычу, складывает в мешок. Пустой сети не бывает почти никогда — река щедра к тому, кто умеет с ней работать. На обратном пути он проверит капканы, расставленные еще в пятнадцати километрах от дома. Там может ждать заяц — основное мясо в его рационе. Иногда следы на снегу рассказывают другие истории: здесь прошла рысь, там потоптался медведь. С хищниками у него свои, давние отношения. Однажды рысь напала на него, но он успел выставить перед собой приклад ружья, и зверь отступил. Говорят, другую, наглую, он сам добыл и съел. Медведи же, чувствуя в нем своего, хозяина тайги, обычно обходят стороной.
Возвращение домой — это уже другая усталость, приятная, заслуженная. В мешке тяжело болтается рыба. Дома его ждут. Пес Локатор радостно лает, встречая хозяина. Кот Кутузов важно выходит на порог. Разделка улова — дело нехитрое. Часть пойдет на еду сегодня, часть — в запас, на мороз. Главное — спрятать от лишних глаз, от тех же ворон или мелких хищников. После этого — обед. Он ест один-два раза в день, в зависимости от запасов. Скромная, но сытная трапеза: уха, заваренная прямо в чугуне на печке, кусок зайчатины. Хлеб он печет сам, из муки, которую раз в месяц меняет в Нюрбе на рыбу. Дорога в поселок — отдельное путешествие. Сорок километров на лыжах по зимней тайге. Он ходит туда только в относительно теплые дни, потому что при минус шестьдесят двигаться уже опасно. В поселке он — легенда, «леший», о котором все слышали, но мало кто видел. С местными охотниками у него свои, уважительные отношения. Они делятся с ним патронами, иногда дичью, а он всегда готов напоить путника горячим чаем и подсказать, где видел зверя.
День клонится к вечеру, и наступает время для тихих дел. Нужно наколоть дров — их требуется много, печка должна топиться почти круглосуточно. Затем занести и растопить лед для воды — своего водопровода здесь нет, все берётся из озера или реки. Это монотонная, медитативная работа. Руки делают свое дело, а мысли свободны. О чем может думать человек в такие минуты? О том, как странно устроена жизнь: он, добровольный изгнанник, в одночасье стал знаменитым, благодаря видео блогера Олеся Гераймовича? О том чудовищном сне, когда, отсидев на пеньке, у него защемило нерв, и он не мог встать, и только верный Локатор, к которому он привязал поводок от лыж, дотащил его, обессилевшего, до дома? Или о том невероятном звонке, который перевернул все: «Ты нашел моего брата!» — сказал голос в трубке, и это был Анатолий, младший брат, которого он не видел с 1978 года?
Семья. Самое больное и самое светлое. После гибели родителей в 1967 году (отец в приступе ревности убил мать) четверых детей раскидало по детдомам и родственникам. Шестилетний Тимка, его сестры и трехлетний брат Толик потеряли друг друга. Всю жизнь он носил эту потерю внутри, а они искали его — через милицию, через знакомых, но безуспешно. И вот интернет, эта ниточка цивилизации, которую провели в Нюрбу, связала их вновь. Видео Олеся увидел брат. Так через сорок лет разлуки он узнал, что у него есть две сестры — одна в Томске, другая в Подмосковье, и брат в родном Сангаре. Помнит ли он тот вечер, когда Олесь показал ему видеообращение от родных? Как сжалось сердце, как нахлынули слезы, смех, растерянность? Как он суетился, собирая в мешок всю свою зимнюю добычу — рыбу, зайчатину — в подарок брату, который обещал приехать? Он даже решил тогда пристроить к землянке беседку с видом на реку, чтобы достойно принять гостей. Как изменило его это знание, что он не одинок в мире?
Сумерки сгущаются быстро. В землянке темно, если не считать пламени печки. Тимофей зажигает свечу — электричества здесь никогда не было. При ее неровном свете он иногда читает. Книги — редкие гости, их привозят охотники или Олесь. Но каждая прочитывается много раз, вдумчиво. Это окно в другой мир, который он когда-то покинул. Иногда, в особые дни, он может позволить себе рюмку спиртного, но не для забвения, а за компанию с редким гостем. Алкоголь, от которого он когда-то «сбежал» в тайгу, больше не хозяин его жизни. Он хозяин здесь сам.
Ночь. Мороз крепчает, звезды в якутском небе горят с неземной, ледяной яркостью. В землянке тепло. Пес свернулся калачиком у печки, кот мурлычет на кровати. Тимофей гасит свечу. В абсолютной, густой темноте и тишине слышно только потрескивание углей да собственное дыхание. Он засыпает. Его сон — не бегство от реальности, а ее продолжение. Завтра снова будет ранний подъем, ледоруб, сеть, тропа. Но теперь, в этой одинокой жизни, есть новая нота — тихая радость. Он знает, что где-то далеко есть люди, которые помнят о нем, ждут его в гости. Он побывал у брата в Сангаре, навестил могилу матери, съездил в Москву на телепередачу, где встретился со всеми сестрами. Но он вернулся. Вернулся к своей землянке, к реке, к своему неспешному, выстраданному времени. Он не променяет эту жизнь «ни на какие блага цивилизации». Но теперь он делает это не потому, что ему некуда идти, а потому, что это — его осознанный выбор. Его день — это не выживание, а жизнь в самом чистом, аскетичном ее понимании. Это жизнь, в которой каждое действие наполнено прямым смыслом: добыл — значит, будешь сыт; нарубил дров — значит, будешь тепл; прошел тридцать километров — значит, ты силен и свободен. Это история не о бегстве от мира, а о глубоком, молчаливом разговоре с ним наедине. И в этой бесконечной беседе, кажется, он нашел ответы на все свои вопросы.