Наш городок маленький, как старая кастрюля: все давно пригорело, но выбросить жалко, вот и перебрасывают сплетни, как объедки с тарелки на тарелку. Дворы тесные, окна друг напротив друга, шторы задвинул — и то кажется, что соседи уже знают, что у тебя на душе.
Мне всегда казалось, что брак станет для меня побегом. Не сказкой, нет, я в сказки давно не верила, а просто шансом вырваться из своей коммунальной тесноты, стать хозяйкой хоть какого‑то собственного угла. Когда Игорь сделал предложение, я смотрела не столько на него, сколько на эту возможность: наш дом, наша семья, наши правила.
Ошиблась.
У Игоря никогда по‑настоящему не перерезалась пуповина с родительской квартирой. Его мать, Галина Петровна, жила в пяти остановках от нас, но присутствовала в нашей жизни постоянно, будто сидела у нас в прихожей на табуретке. Она звонила по утрам, по вечерам, среди дня, уточняла, что он ел, в чем ходит, не забыл ли надеть шапку. А через него — и что я готовлю, как стираю, во сколько прихожу с работы.
И еще был брат. Сереженька, как звала его свекровь, хотя этому «Сереженьке» давно перевалило за тридцать. Ни работы, ни планов, ни даже попытки сделать вид, что он чем‑то занят. Диван, экран, громкие возгласы из комнаты, запах несвежих носков и вчерашней еды. «Он еще ищет себя», — с мягкой, почти нежной укоризной говорила Галина Петровна, если кто‑то пытался намекнуть, что взрослому мужику бы уже и зарабатывать пора.
Когда мы с Игорем поженились, я настояла: жить будем в моей двухкомнатной квартире, доставшейся от бабушки. Я давно ее вычищала, перебирала старые занавески, оттирала подоконники. Мечтала, как поставлю на кухне свой чайник, а на подоконник — горшки с цветами, и никто, кроме меня, не будет решать, где чему стоять.
Первое время так и было. Мы вдвоем на моей кухне, пар от кастрюль, запах свежего супа, Игорь, жующий, шутит, обнимает меня за талию. По вечерам я засыпала под его ровное дыхание и думала: «Ну вот, не такая уж я и наивная. Кажется, все сложилось».
А потом однажды он пришел с потупленным взглядом и виноватой улыбкой.
— Слушай, Тань, — почесал затылок, разуваясь в коридоре, — можно Сереге пока у нас пожить? Ну, временно. Там сосед сверху затеял ремонт, шум, а Серега нервный, у него голова болит…
«Временно». Это слово всегда звучит, как обещание, которое никто не собирается выполнять.
На следующий день в мою аккуратно вычищенную квартиру ввалился Сережа с двумя огромными мешками и серым чемоданом. В мешках — мятые футболки, старые кроссовки, какие‑то провода, сломанные наушники и целая гора пыльных дисков. В коридоре сразу запахло чужими людьми: смесью дешевого дезодоранта, старого табачного дыма с лестничной клетки и затхлости, как из давно не проветриваемого шкафа.
— Где я спать буду? — спросил он, озираясь, словно в походный лагерь попал.
— В зале на диване, — торопливо ответил Игорь за меня. — Чего тебе, Серег, много надо. Тут нормально, уютно.
С того дня диван стал не просто местом, где спал брат, а центром нашей вселенной. На столике перед ним всегда стояли кружки с засохшим чайным ободком, тарелки с размазанными по краю соусами, шуршали упаковки от печенья. Пол под диваном начал пылить чужими крошками и катышками от носков. Я собирала этот мусор совком и чувствовала, как во мне нарастает какая‑то тяжелая, липкая злость.
— Тань, а мне что‑нибудь есть будешь? — кричал Сережа с дивана, когда я по вечерам ставила на плиту кастрюли.
— Я Игорю готовлю, ему на работу, — отвечала, не поворачиваясь.
— Ну я‑то тоже не из железа, — обиженно тянул он. — Ты все равно готовишь, тебе не трудно и мне положить.
Игорь сидел рядом с ним и что‑то говорил, оба были увлечены своей игрой. Я слышала оттуда хлопки по кнопкам, их вздохи, возгласы: то довольные, то раздраженные. Квартира наполнялась этим мужским шумом, а я как будто растворялась, становилась просто руками, которые режут, моют, переставляют.
Первая вспышка случилась из-за стирки. Я пришла с работы, усталая, с ноющей поясницей, открываю машинку — барабан забит до отказа. Мои блузки, Игоревы рубашки и сверху жирным слоем — Сережины растянутые спортивные штаны и носки.
Я молча вытащила его вещи и бросила в таз.
— Ты чего? — выглянул из комнаты Игорь.
— Стирай ему сам, — спокойно сказала я, хотя внутри все кипело. — Я за двоими взрослыми мужчинами стирать не собираюсь.
Сережа появился в дверях, почесывая живот под мятой майкой.
— То есть как это — не собираешься? — вскинул брови. — Я же тоже тут живу.
— Вот как раз об этом мы и поговорим, — ответила я, чувствуя, как голос становится жестким.
Через полчаса на кухне уже стояла свекровь на громкой связи.
— Таня, ну что тебе стоит, — шуршал ее голос из телефона, будто змейка ползла по столу. — Бросила бы и его вещи, они же все равно в одной корзине. Ты же женщина, в доме должна быть мягкость. Не дели их, они у меня оба одинаковые.
В этом «одинаковые» и заключалась вся наша беда. Для нее они были мальчики. Для меня — двое взрослых людей, которые поселились в моем доме, как в гостинице.
С тех пор ссоры стали обычным делом. Я отказывалась убирать за Сережей, он обижался и сутками не выходил из комнаты, а потом снова громко требовал поесть. Игорь ворчал, но тарелку за собой в раковину не нес. Зато свекровин голос звучал в нашей квартире все чаще. То в коридоре, на пороге с проверяющим взглядом и пакетами «для сыночков», то из телефона, громко, наставительно, с вздохами:
— Тань, ну потерпи. Это же семья. Женщина должна скреплять, а не разрывать.
В какой‑то момент я ясно почувствовала: я одна против целого клана мужчин‑детей, ведомых одной всемогущей матерью. Они жили у меня, ели с моей посуды, ходили по моему полу, но правила в этом доме диктовала она.
Решение созрело во мне не за один день. Оно зрело, как тяжелый плод, пока не стало невозможно носить.
Вечером, когда за окном висела низкая серая туча, а на кухне пахло тушеной капустой, я поставила перед ними две тарелки и сказала:
— Нам нужно поговорить.
Игорь тут же насторожился, Сережа нехотя оторвался от экрана.
— Я так больше не могу, — начала я, чувствуя, как дрожат пальцы. — Это моя квартира. Я здесь не прислуга и не мама вам двоим. Сережа, ты уже взрослый человек. Пора искать работу и свое жилье. В конце месяца ты должен съехать.
Тишина стояла такая плотная, что было слышно, как тихо постукивает крышка на кастрюле. Потом Сережа фыркнул, отодвинул тарелку.
— Ага, нашла крайнего. Тебе я помешал, да? А ничего, что твоя бабкина квартира, а мы тебе как‑никак семья? — вскинулся он.
Игорь смотрел то на меня, то на него, как школьник, которого вызвали к директору.
— Тань, ну зачем так резко, — начал он. — Можно же как‑то по‑другому. Это временно…
— Временно уже полгода, — перебила я. — Либо он съезжает, либо… — я запнулась, но все равно додавила, — либо живите вдвоем с мамой. Я себе не дом хотела, чтобы в нем два взрослых нахлебника лежали на диване.
Лицо Игоря вытянулось.
— То есть ты меня выгоняешь? — тихо спросил он.
— Я ставлю условие, — ответила.
Он встал, отодвинул стул с таким скрипом, будто в нем накопилась вся его обида.
— Знаешь что, — голос у него неожиданно окреп. — Выгонишь моего брата — я тоже уйду!
Слова повисли между нами, тяжелые, как железные гири. И в этот момент, глядя на него, с вытаращенными глазами, растерянного, но цепляющегося за удобную для себя позицию, я вдруг увидела не мужа, а еще одного мальчика, который стоит за спиной у мамы и показывает мне язык.
Я… расхохоталась. По‑настоящему, звонко, даже со слезами. Смех вырывался рывками, почти истерично, но в нем была такая облегченная ясность, что я сама себе удивилась.
— Баба с возу — кобыле легче, — выдохнула я, вытирая глаза. — Скатертью дорога обоим. Пусть братец тебе теперь борщи варит.
Игорь побледнел.
— Пошли, Серега, — глухо сказал он. — Нам тут не рады.
Они собирали вещи шумно, демонстративно. Молния по чемодану, шуршание пакетов, глухие удары обуви о пол. Сережа ворчал что‑то себе под нос, иногда нарочно громко:
— Еще спасибо скажи, что мы с тобой жили, а то скучно бы тут одной киснуть…
Я стояла в дверях комнаты, прислонившись к косяку, и уже не спорила. Сил больше не было. И не нужно было.
Когда входная дверь захлопнулась, квартира оглушительно опустела. Я прислушалась — и впервые за долгое время не услышала ничего: ни щелканья кнопок, ни свекровиного голоса, доносящегося из телефона, ни сопения с дивана. Только ровное, чуть вибрирующее урчание холодильника на кухне да редкий шум машин за окном.
Я прошла по комнате: диван, на котором еще сохранилась вмятина от Сережиной туши, столик, усыпанный крошками. Взяла тряпку, машинально смахнула этот мелкий мусор в ладонь. Смахивая, словно с себя, какие‑то лишние, навязанные годы.
Почему‑то было не страшно. Была только странная, почти пугающая свобода. Я понимала, что впереди буря. Галина Петровна еще не знает, что ей вернули сразу двух «мальчиков». Но в этой тишине я вдруг отчетливо почувствовала: я впервые выбрала себя.
Первое утро без них я проснулась от тишины. Не от громкого смеха из комнаты, не от треска телефонной передачи, не от хлопанья дверцей холодильника. Просто от того, что за окном стало светлее, и на шкафу тихо тикали часы.
Запах в квартире тоже изменился. Вместо вечного перегара жареного мяса и вчерашней картошки пахло просто… воздухом. Чуть‑чуть стиранным бельем из корзины, чуть‑чуть моим шампунем, открытым окном. На кухне не было горы тарелок, только одна кружка в раковине — моя. Я поставила чайник и присела на табуретку, прислушиваясь к собственному дыханию, как к чужому.
Телефон загудел уже к полудню. На экране высветилось: «Игорь». Я смотрела на это имя долго, как на незнакомое. Потом нажала на прием.
— Ну ты довольна? — даже без приветствия. Голос обиженный, надутый. — Мы с матерью ночуем в зале, Сережа на раскладушке. Она в слезах. Как тебе?
— Это был твой выбор, — тихо ответила я. — Я никого силой не гнала.
Он фыркнул.
— Да? А поставить условие — это не гнать? Ты вообще представляешь, что ты сделала? Семью разрушила! Мать моя вчера до ночи рыдала.
Слово «семья» неприятно кольнуло. Наша «семья» почему‑то всегда начиналась там, где заканчивалась я.
— Игорь, — я вздохнула. — Я не могу больше быть вам всем нянькой. Ни тебе, ни твоему брату, ни твоей маме. Я устала. Мне хочется жить в своем доме как взрослому человеку, а не как девочке из общежития, у которой по очереди ночуют гости.
В трубке послышалось тяжелое дыхание.
— Мама с тобой поговорит, — пообещал он. — Ты ей все это скажешь. Лично.
Я коротко ответила, что не обязана, и отключила. Но в груди все равно екнуло. Я знала: Галина Петровна на словах не успокоится.
Она приехала через два дня, ближе к вечеру. Я услышала ее еще до того, как позвонили: топот каблуков по лестнице, громкий голос в подъезде:
— Я ей сейчас объясню, как с мужьями обращаться!
Дверной звонок прорезал воздух режущим звоном. Я на секунду зажмурилась, потом открыла.
На пороге стояла она — в своем неизменном светлом пальто, с аккуратно подведенными губами, надушенная так, что запах духов врезался в нос. За ее плечом маячили два силуэта с сумками — Игорь и Сережа. Оба опущенные глаза, будто их поймали на чем‑то неприличном, но смешки в уголках губ.
— Ну здравствуй, хозяйка, — почти пропела свекровь, но глаза у нее были острые, как иголки. — Поговорим?
Она уже потянулась войти, но я перекрыла ей проход, опершись рукой о дверной косяк.
— Галина Петровна, — спокойно сказала я. — Говорить мы будем здесь. В квартире вам делать нечего.
На секунду она опешила, потом подбородок дернулся.
— Это как это нечего? — голос сразу стал громче, сверху вниз. — Это квартира моей невестки, между прочим! Ты вообще кто такая, чтобы меня не пускать? Я тебя в дом принимала, а ты моих сыновей выгнала, как лишних котят!
Соседская дверь тихо щелкнула, кто‑то наверху задержал шаг. Звук капающей в ванной воды вдруг стал особенно отчетливым.
— Я никого не выгоняла, — повторила я. — Игорь сам сказал: «Выгонишь брата — уйду». Он выбрал. Я просто не согласилась больше жить с двумя взрослыми бездельниками, которые считают, что им все должны.
У свекрови даже губы побелели.
— Бездельниками она их назвала! — выкрикнула она так, что в подъезде отозвалось гулким эхом. — Мои мальчики всю жизнь в нужде не знали, я за них душу рвала, а ты… Ты что о себе возомнила, девочка? Квартирку бабкину получила, и сразу корону примерила?
Я поймала на себе взгляд Игоря. Тот самый, знакомый до боли — виноватый, но ни на грамм не поддерживающий. Он молчал. Как всегда, когда мать говорила за него.
— Я ничего о себе не возомнила, — устало сказала я. — Просто решила жить, как мне удобно. А не как удобно вам троим.
Сережа, не выдержав, хмыкнул.
— Слышала, мам? Ей, видите ли, неудобно. Мы ей, значит, мешаем, на диване сидим. А то, что я работу ищу…
— Полгода ты «ищешь», — не выдержала я. — Только как‑то всегда находишь время на игры, а не на собеседования.
— Ой, да слышала я про твои «полгода», — перебила свекровь. — Ты бы лучше радовалась, что у тебя муж с братом под боком, не одна. А она: "съезжайте". Женщина должна мужа удерживать, а не вышвыривать! Ты мне его сломала!
Она уже почти кричала. Лицо вспыхнуло, на виске забилась синяя жилка. В этот момент я отчетливо увидела перед собой не грозную свекровь, а обычную женщину, которая так и не смогла отпустить своих сыновей. И которая искренне верит, что все вокруг обязаны их любить, только за то, что они есть.
И мне вдруг стало спокойно. Как в тот вечер, когда за ними закрылась дверь.
— Галина Петровна, — сказала я тихо, но твердо. — Я не собираюсь оправдываться. Вы воспитали двух взрослых мужчин, которые не умеют отвечать за свои решения и прячутся за вашей спиной. Я не собираюсь быть у вас третьей. Ни мамой, ни обслуживающим персоналом. Я вам чужой человек, поймите наконец.
Она вздернула голову.
— Это ты чужой? Да ты мне как дочь была! Я тебя к себе… А ты… ты...
Слова захлебнулись в потоке обиды. Она сделала шаг вперед, пытаясь все‑таки войти, но я не отступила. В груди что‑то щелкнуло. Дальше слушать я не хотела.
— Таня, ну пусти маму, — наконец пискнул Игорь, приободрившись за ее спиной. — Что ты устроила… Давай просто по‑человечески поговорим. Мы пока у тебя поживем, а там...
Я посмотрела ему прямо в глаза.
— Ты уже выбрал, с кем ты живешь, — сказала я. — Теперь живи. По‑человечески. С мамой. И с братом. Вместе. А я… я наконец поживу с собой.
Свекровь зашипела, как чайник на плите.
— Да кто ты без моего сына? Да кому ты нужна с таким характером! — каждое слово летело, как камень. — Еще прибежишь на коленях, запомни!
И вот в этот момент я перестала ее слышать. Губы у нее все еще двигались, руки размахивали, сумка билaсь о косяк, каблуки стучали по цементному полу подъезда, сверху хлопнула еще одна дверь, кто‑то шепнул: «Опять Галина…» Но до меня будто дошел только глухой шум, как если бы я находилась под водой.
Я молча распахнула дверь настежь, чтобы им было куда отступать. Потом взяла свекровь за локоть — не сильно, но уверенно — и шагнула с ней вместе за порог.
— Пойдемте, — сказала я. — Я вас провожу.
— Да убери руки! — взвизгнула она, но я не отпустила.
Ступени были серые, с выбитыми краями. Из щели между плит перекошенным кустиком торчала старая трава. Запах пыли и сырости ударил в нос. Каблуки Галины Петровны отстукивали по каждой ступеньке сердитый, неровный ритм. Я шла рядом и не давала ей развернуться обратно.
— Таня, ты что творишь! — Игорь топтался наверху, но спускаться не спешил. — Мама, подожди…
— Забери своих мужчин, Галина Петровна, — спокойно сказала я, отпуская ее руку уже у дверей подъезда. — И живите, как вам нравится. Только без меня. В моей квартире вам больше делать нечего.
Она развернулась, замахнулась, будто хотела меня ударить словом или ладонью, но я уже захлопнула перед ними дверь подъезда. Железо глухо звякнуло, отозвалось у меня в груди.
Поднявшись обратно, я на секунду прислонилась к собственной двери. За ней по‑прежнему стояла моя тихая, немного пустая, но уже наконец своя жизнь. Я провернула ключ, услышала два знакомых щелчка замков — как будто ставила точку в длинном, запутанном предложении.
Вечером я собрала в пакет все оставшиеся их вещи, о которых они забыли. Носки, старую футболку Игоря, зарядку, Сережины диски. Пакет поставила у самой двери, как мусор, который завтра вынесу. На плите тихо булькал суп — мой, сваренный для одного человека. Пахло лавровым листом и укропом, и вдруг оказалось, что этот запах — самый родной.
Прошло несколько месяцев. Мы с Игорем успели оформить развод. Не без тяжелых разговоров, не без упреков, но уже без истерик. Он пару раз звонил, осторожно подбирая слова. Спрашивал, не передумала ли я, не хочу ли «попробовать еще раз». Но каждый раз за его мягкими фразами я слышала невысказанное: «С мамой и с братом». И каждый раз отвечала одно и то же:
— Нет. Мне хорошо. Впервые за много лет.
Я научилась просыпаться без страха, что сейчас в дверь вломятся с требованиями, упреками, претензиями. Купила новые шторы, переклеила обои в комнате, где раньше стоял их диван. На подоконнике, где когда‑то лежали Сережины крошки и консервные банки, теперь стояли цветы в горшках. Я поливала их по вечерам и думала, что, наверное, так же растет внутри меня что‑то новое — спокойствие, уважение к себе.
Иногда, когда в подъезде слышен был знакомый топот каблуков и громкий голос, я вздрагивала. Но шаги всегда проходили мимо. Галина Петровна больше ко мне не поднималась. И это было правильно.
Я поняла главное: жить с чужими взрослыми детьми под одной крышей — значит медленно убивать в себе взрослого человека. Пока однажды не окажешься перед выбором: либо ты остаешься для них удобной «мамой», либо становишься наконец мамой для самой себя.
Я выбрала второе. И, стоя вечером у окна, глядя, как внизу мигают огоньки машин и как в чужих окнах загорается и гаснет свет, я впервые за долгое время чувствовала не обиду, не страх, а благодарность. Даже за этот громкий скандал в подъезде. Потому что именно он поставил последнюю жирную точку там, где я так долго боялась ее поставить.