Снег ложился на асфальт неохотно — будто заранее извинялся за то, что вообще решился упасть. Он не был ни пушистым, ни сверкающим: едва касаясь земли, сразу темнел, мок, расползался липкой кашей, пропитанной гарью и копотью. Казалось, сама природа не хотела иметь ничего общего с этой серой зимой.
Город жил в предпраздничной новогодней суете — но как-то без радости, по инерции. На витринах мигали дешёвые гирлянды, в окнах кафе висели бумажные снежинки, где-то на фонарях мерцали огоньки, которые должны были согревать, но почему-то только подчёркивали холод. Плакаты обещали “праздничное меню”, “корпоративы”, “скидки на подарки”.
Люди куда-то спешили шагая по тротуарам, прятали лица в шарфы и капюшоны, смотрели себе под ноги — и никто не замечал никого. Будто вокруг шли не люди, а тени.
И вдруг в этом потоке, среди одинаковых силуэтов, появилась она — не как часть улицы, а как исключение. Старушка казалась призраком, который забыл, что давно должен был исчезнуть.
Она шла медленно, согнувшись.
Пальто на ней висело так, будто было чужим — старое, возможно мужское, с опущенными плечами и длинными рукавами.
Её звали Валентина Ивановна. Шаги были медленные, но выверенные, словно каждый давался ей по счёту и по долгу. Она не оглядывалась, не пряталась от ветра, не ускорялась, не замедлялась, просто делала шаг за шагом — будто выполняла маленькую миссию, ради которой нельзя было сойти с пути.
Поток людей обходил её, не замечая, кто-то раздражённо цокал, кто-то молча отступал в сторону. Валентина шла прямо, не сворачивая, пока наконец не оказалась у входа в дорогой ресторан.
Она остановилась так внезапно, будто наткнулась на невидимую черту. Дрожащими пальцами развернула бумажку, которую всё это время держала в руке, поднесла ближе к глазам и прищурилась.
Над входом светилась вывеска — ярко-белая, почти вызывающая на фоне мокрого, серого фасада. Чёрные глянцевые буквы складывались в слова: «Salon de Viande» — французская изысканность посреди русской зимы.
Валентина ещё раз сверила бумажку и вывеску, кивнула себе, почти незаметно: «Это оно». И тут же тело предало её — сердце стукнуло глухо, ноги будто перестали слушаться, а внутри поднялось желание развернуться и уйти, пока не поздно. Она боялась не людей и не слов. Она боялась того, что ждёт впереди.
«Ты должна… Ты должна», — сказала она себе и сделала шаг вперёд.
У двери стоял мужчина в тёмной куртке, похожий на охранника. Он заметил её — и отшатнулся на полшага, как будто ему стало физически неприятно. На лице мелькнула гримаса брезгливости и презрения. Он ничего не сказал, просто демонстративно отступил.
Тепло ударило сразу, как плотная волна, вместе с запахом мяса, дорогого вина и сладких духов. Свет был золотым, мягким, музыка — тихая, классическая. Хрусталь звенел, зеркала отражали улыбки, белые скатерти сияли так, будто их никогда не касались руки простых людей.
Она почувствовала это мгновенно: она здесь — ошибка.
Валентина подошла к стойке. За ней стояла молодая девушка в строгой форме — собранная, усталая, с натянутой вежливостью на лице. На бейджике блестело имя: Анжела. Валентина достала бумажку и протянула её, спокойно, как человек, который заранее всё приготовил. Голос у неё был тихий и хриплый.
— У меня бронь… на девятнадцать тридцать, — сказала она, стараясь звучать уверенно.
Анжела подняла голову. Моргнула, как будто увидела не человека, а странный предмет. Брови её чуть сошлись, и в голосе появилась раздражение.
— Простите… что? — переспросила она, будто не расслышала, хотя услышала прекрасно.
— Забронировано, — повторила Валентина твёрже. — И оплачено через сайт.
В этих словах было что-то нелепое и одновременно непоколебимое: такая женщина — и вдруг «оплачено через сайт». Анжела смотрела на протянутую бумажку несколько секунд. Потом взяла её двумя пальцами сухо, держала, как жеваную салфетку, не прижимая к ладони.
Она ушла к компьютеру, щёлкала клавишами, наклонялась к экрану. Вернулась с тем выражением лица, которое обычно надевают, когда хотят избавиться.
— На это имя ничего нет, — сказала она. — Вы уверены, что не ошиблись заведением?
— Нет, — коротко ответила Валентина. — Это здесь. Мне помогли.
Анжела будто ещё больше похолодела.
— Кто помог? — спросила она, — Вы понимаете, какие у нас цены?
Валентина лишь чуть кивнула. Этот кивок выглядел почти трагично: она понимала всё — и цену, и свой вид, и то, как её видят. Но всё равно стояла, словно терпение было частью её долга.
Анжела вздохнула брезгливо и позвала охранника. Высокий мужчина в костюме подошёл с таким лицом, будто пришёл не к человеку, а к проблеме. Он взял ваучер спокойно, проверил глазами, достал телефон, сверил.
— Да, — сказал он. — Столик номер двенадцать. Оплачено вчера по карте.
Это было маленькой победой, но она не принесла облегчения — потому что Анжела замерла, а потом в глазах вспыхнул гнев.
— Это ошибка, — резко сказала она.
— Это не ошибка, — произнесла Валентина, и голос её вдруг стал крепче. — Я нашла. Я пришла. Я могу заплатить!
Анжела наклонилась чуть ближе, будто шипела, не желая, чтобы другие слышали.
— Вы не можете себе это позволить… вы не из этого круга.
Валентина подняла на неё глаза.
— Я пришла. По делу. Мне нужно встретиться с управляющим.
На секунду Анжела будто подавилась собственным раздражением. Она резко кивнула в сторону лестницы.
— Второй этаж. Только быстро.
Лестница была обтянута бордовым вельветом, латунные перила холодно блестели. Всё вокруг выглядело дорого и чуждо. Для Валентины это был не просто подъём на второй этаж: она будто поднималась туда, куда ей не место. Она осторожно поставила ногу на первую ступень и посмотрела вверх.
Каждый шаг давался тяжело. Ноги не слушались, сердце стучало так громко, что казалось — его слышно всем вокруг. В висках пульсировало, колени дрожали. Она ухватилась за перила: металл обжигал холодом, пальцы немели, но она держалась — будто за последнюю возможность.
«Только сегодня. Назад нельзя», — повторяла она про себя, как заклинание. Ей казалось, что она поднимается не по лестнице, а по своей жизни — по всем годам ожидания.
На середине пролёта у неё потемнело в глазах. Валентина остановилась, закрыла веки, глубоко вдохнула — будто собирала себя заново — и пошла дальше. Она понимала: может упасть. Но упрямство держало крепче страха.
Наверху был другой зал: высокие потолки, мягкий свет, белые скатерти, звон бокалов, гул голосов. В воздухе стоял запах духов и вина. Здесь всё говорило: это место для тех, кто привык быть наверху. И Валентина ощущала себя чужой — слишком заметной, лишней.
Она остановилась у входа. Тишина пришла не сразу — она поднималась постепенно, как волна. Люди оборачивались, переглядывались, кто-то шептал. И в этой тишине не было уважения — только холодная оценка, будто на неё смотрели как на зрелище.
— Цирк приехал? — прошептала женщина в красном платье.
— Кто пустил бродяжку? — сказал парень с вилкой громче, уже не стесняясь.
— Это что, промо-акция такая? — усмехнулся кто-то, прикрывая рот салфеткой, будто защищаясь от запаха.
Смех разрастался, и Валентина слышала каждое слово. Она стояла у стены, не в силах ни ответить, ни убежать. Рука с пакетом опустилась, глаза не поднимались выше ковра. Внутри сжимался чёрный шар унижения, пустоты, боли: «Почему так… за что…» — слова не выходили наружу, потому что даже плакать здесь было бы лишним.
В стороне, у столика, стояла официантка — молодая, с тонкими чертами и большими чистыми глазами. Её звали Ира. Поднос в её руках дрожал, но она не смеялась. Губы её сжались так, будто она проглатывала горечь.
— Так нельзя… — шепнула она сама себе, почти беззвучно. — Я пойду к управляющему.
Никто её не услышал. Или сделал вид. Смех продолжался. Ира развернулась и быстро ушла в коридор, протискиваясь мимо других официантов, будто пробиралась сквозь стену равнодушия.
Зал внезапно притих. Не потому, что люди устали смеяться — просто появился он. Высокий мужчина в чёрном костюме вошёл спокойно, без суеты, и этого оказалось достаточно: разговоры начали стихать, кто-то отвёл взгляд, кто-то поправил осанку. Его заметили сразу.
Коротко остриженные волосы, ровная спина, собранное лицо. Его звали Олег Николаевич, и было ясно: он здесь главный.
Он шёл уверенно, не повышая голоса и не делая лишних движений. Взглядом быстро прошёлся по залу, кому-то коротко кивнул — так кивают своим. Видно было, что он привык решать такие вещи одним появлением.
Олег Николаевич остановился рядом с Валентиной и посмотрел на неё спокойно — без жалости и без брезгливости. Как на ситуацию, которую нужно разрулить быстро и аккуратно. И по этому взгляду было понятно: он может помочь — а может просто вывести её отсюда.
— Пойдёмте со мной, — сказал он.
Валентина кивнула. Внутри у неё смешались облегчение, страх, благодарность и надежда, но она ничего не сказала — просто пошла за ним, оставляя смех позади.
Дверь за ними закрылась тихо, и вместе с этим звуком зал будто остался где-то далеко. Олег Николаевич шёл ровно, уверенно. Валентина — медленно, осторожно, будто всё ещё боялась, что её сейчас выведут окончательно.
Он остановился у стены, где висели дипломы и сертификаты, и повернулся к ней спокойно, без резких движений. Лицо осталось таким же собранным, взгляд — холодным, деловым.
— Послушайте… — начал он деловым тоном, будто открывал инструкцию. — Скорее всего, произошла ошибка. Иногда люди… — он сделал паузу, подбирая слова, — иногда люди шутят, вводят в заблуждение. Я не хочу, чтобы вы… чтобы вам было неприятно. Мы можем вернуть деньги, вызвать вам такси, компенсировать…
Слово «компенсировать» прозвучало в коридоре особенно громко, как монета, брошенная на камень. Валентина слушала, не перебивая. Она будто ждала, когда он закончит, чтобы наконец сказать то, ради чего поднялась по лестнице, выдержала смех и чужие взгляды.
Она подняла взгляд. В её выцветших глазах не было ни просьбы, ни жалости к себе — только дрожь и упрямство, как тогда, когда она шагнула внутрь.
— Я… твоя мать, — сказала Валентина Ивановна просто, почти буднично, но голос у неё дрогнул, будто она ступила в пропасть. — Я пришла сказать… что я — твоя мать.
Он не понял сразу.
Это было видно по тому, как он моргнул и будто задержал дыхание, словно мозг отказался пропустить слова внутрь. Секунда — пустая, странная — повисла между ними. Потом что-то щёлкнуло: лицо напряглось, глаза сузились, на лбу обозначилась складка.
— Что? — выдохнул он, уже не как управляющий, а как человек, которому внезапно стало больно. Но тут же снова собрался. — Вы… вы понимаете, что говорите?
— Валентина, — коротко сказала она. — Валентина Ивановна. Муромцево. Восемьдесят пятый год. Я родила тебя там. Летом. В июле.
Она говорила короткими фразами, будто перечисляла пункты в документе.
— Кто вам сказал, что я здесь работаю? — резко спросил он. В голосе вспыхнуло раздражение, защитная агрессия, такая, которая появляется, когда человеку проще поверить в аферу, чем в правду. — Кто вас сюда направил? Вы понимаете, что это… это выглядит как…
Он замолчал, но смысл был ясен: как попытка нажиться, как спектакль. Он сделал движение рукой — привычный жест человека, привыкшего, что после жеста всё решается.
— Хватит. Я вызываю охрану, — сказал он холодно, окончательно, как закрывают вопрос одним нажатием кнопки.
Валентина Ивановна не возразила. Даже не вздрогнула — будто заранее знала, чем всё кончится. Будто этот стыд был частью пути, обязательной ступенькой, без которой её всё равно не пропустят дальше.
Её вывели через служебный выход. Холод сразу ударил в лицо, как пощёчина. Ветер усилился, мокрый снег стал колючим и липким — бил по щекам, лез в ресницы. Валентина вышла не как нарушительница, а как человек, которого снова вытолкнули из жизни. Пальцы дрожали, пакет болтался на тонкой руке, бумажка в ладони размокла и расползалась, теряя форму — будто сама реальность говорила: «Не вышло».
Напротив ресторана стояла металлическая лавка — чёрная, ледяная, почти как надгробие. Валентина села медленно, осторожно, будто не от усталости, а от поражения. Пальто стало жёстким от сырости, платок прилип к вискам. Она смотрела ваучер: теперь он был скомканный, мокрый, бессмысленный. Сайт, деньги, бронь — всё это не помогло.
Она сунула руку в карман — и вдруг нащупала плотный край фотографии. Сердце кольнуло.
Она забыла показать её. Забыла — от волнения, от страха, от того, что всё происходило как в тумане.
— Старая клуша… — прошептала она себе и почти улыбнулась сквозь боль.
На фотографии маленький мальчик стоял в высокой траве, щурился на солнце, за спиной — деревенский дом, крыльцо, тень от яблони.
Слёзы пошли сами — тихо, без всхлипов. Она не рыдала, не шевелилась, просто сидела и смотрела.
Валентина прижала фотографию к груди и прошептала:
— Я дождусь… Я не уйду… Господи, дай мне сил...
Вдруг распахнулась дверь ресторана. На улицу вырвался тёплый свет — ярко, резко — и тут же снова стало темнее, потому что дверь почти сразу прикрыли. На пороге появился он.
Валентина вскочила так резко, что забыла про боль в ногах.
— Сынок! — крикнула она, и голос сорвался, задрожал. — Сыно-о-ок!
Он остановился. Лицо было усталым и раздражённым, словно он сам не понимал, зачем вышел.
— Что ещё?! — резко бросил он.
Валентина подняла фотографию двумя руками, как святыню, и протянула вперёд. Руки дрожали так, что снимок дрожал вместе с ними.
— Посмотри… — прошептала она. — Это ты. Помнишь?
Он подошёл ближе, аккуратно взял снимок, словно боялся прикоснуться к чему-то опасному. Глаза его бегло скользнули по бумаге — и вдруг щека дёрнулась. Он замер, как от удара, и взгляд ушёл куда-то внутрь, вглубь себя, туда, где хранилась память, которую он давно запер.
— У меня… есть такой снимок, — сказал он тихо, почти с ужасом.
Валентина не торжествовала. Не сказала: «Вот видишь». Она лишь выдохнула, мягко, будто боялась спугнуть момент.
— Я говорила… — прошептала она. — Я — твоя мать.
Он долго молчал. Потом выдохнул так, словно отпустил что-то тяжёлое, что держал годами. Голос его стал другим — менее официальным.
— Пойдёмте, — сказал он наконец. — Там тепло. Поговорим.
Они вернулись в зал молча. Прошли мимо витрин и зеркал, мимо тех же гостей, которые недавно смеялись, но теперь притихли и делали вид, что ничего не было. Он выбрал столик у окна, сел напротив и сам налил ей чай из маленького чайника — без официантов и лишних слов. Потом подвинул чашку ближе.
— Пейте. Горячий, — тихо сказал он.
Валентина не сразу взяла чашку. Она просто смотрела на неё несколько секунд, будто боялась пошевелиться. Потом осторожно обхватила её ладонями.
Олег Николаевич молчал. Потом поднял на неё глаза — уже не как управляющий, а как человек.
— Почему… не раньше? Где ты была?
Валентина вдохнула, будто с трудом набирала воздух.
— Я искала… — сказала она. — Я хотела раньше. Только… не знала, где ты. Жив ли. Кто ты… какой ты…
Она подняла глаза — и в них было то самое упрямство, которое держало её на ногах, даже когда всё внутри просило спрятаться.
— Я не пришла за прощением, — добавила она тихо. — Я пришла… чтобы ты знал.
Он усмехнулся — коротко, без радости. Усмешка вышла холодной, как нож.
— Чтобы я знал, — повторил он. И будто попробовал слова на вкус. — А мне с этим что делать?
Он сжал пальцы на краю стола так, что побелели костяшки. Потом разжал, будто удержал себя от лишнего.
— Говори, — произнёс он. — Раз уж ты сюда вломилась…
Валентина вздрогнула, но не отвернулась.
— Я была молодая… глупая, — сказала она. И в голосе на секунду мелькнула тень улыбки — такая, как у человека, который вспоминает себя и понимает, как смешно это теперь звучит. Но улыбка сразу исчезла. — В деревне у нас… Муромцево. Работала в магазине, помогала матери. И был… Коля.
Она произнесла имя осторожно, будто проверяла, живо ли оно ещё.
— Комбайнёр. Старше меня, — продолжила она и на секунду закрыла глаза. — Он смеялся так, что мне казалось, весь мир смеётся вместе с ним. Я влюбилась, как дурочка. А он… он меня тоже любил. По-своему.
Олег Николаевич не перебивал. Но и не было в нём сочувствия. Он слушал так, как слушают чужие объяснения: внимательно, чтобы потом найти слабое место.
— Ты родился… и я была счастлива, — сказала Валентина. — Я смотрела на тебя и думала: вот он, мой смысл. А через месяц… — она сглотнула. — Через месяц Коля погиб. Авария… на трассе. Обрыв. Его нет. И всё. Жизнь… схлопнулась. Я осталась одна. С тобой. И со старой матерью.
Она перевела дыхание.
— Мать слегла через полгода. Сначала ноги, потом сердце. Больница, операция… Я носила её, мыла, кормила. Ночами не спала. Днём — ты маленький плачешь, мать стонет. А в деревне… — она горько усмехнулась. — В деревне никто не помогает. Все смотрят: “сама виновата”. Я работала как могла, но денег не хватало. Еды не хватало. Я сама падала.
Олег Николаевич смотрел на неё неподвижно, но в этом взгляде не было того мальчика с фотографии. Там был взрослый человек, который слишком хорошо научился держать лицо.
— Я решила… — продолжила Валентина, и голос дрогнул впервые по-настоящему, — я решила отдать тебя в детдом. На время.
Она быстро подняла глаза, будто ожидала удара — и получила его, но не руками, а взглядом.
Он медленно кивнул, как судья.
— На время, — повторил он. — Конечно. Все так говорят.
Валентина будто на секунду потеряла опору, но удержалась.
— На пару месяцев. Я думала, я мать подниму, сама оправлюсь, работу найду… и заберу. Я верила. Понимаешь? Я не бросала… я верила, что верну.
Олег Николаевич резко втянул воздух — коротко, как от злости.
— И что? — спросил он хрипло. — Вернула?
Вопрос был не просто вопросом. Это был удар.
Валентина покачала головой.
— Я пришла обратно… а тебя уже усыновили. Мне сказали: “поздно”. Не пустили. Не дали ни имени, ни адреса. “Усыновлён” — и всё. Одно слово… Я стояла у ворот, как сумасшедшая, и кричала. А мне: “уходи”. Я ходила потом… писала… в район, в область… Мне отвечали: “сама виновата”. И всё. Двери закрывались.
Он опустил взгляд, но не от жалости — будто от того, что ему противно слышать.
— Ты знаешь, что самое удобное? — сказал он вдруг тихо. — Говорить “я верила”, когда прошло сорок лет. Очень удобно.
Валентина побледнела.
— Я искала тебя много лет, — сказала она. — Но время прошло. Бумаги пропали. Люди сменились. Мне говорили: “забудь”. А как забыть? Я не забыла ни дня. Ни ночи. Я… — она коснулась кармана, будто там всё ещё лежала фотография, — я носила снимок всегда. Даже когда болела. Даже когда думала, что умру. Он был у меня как молитва.
Он поднял глаза — и в них было не тепло. В них было то самое “не верю”, которым люди защищают себя от разрушения.
— А сейчас… как ты нашла?
— Мне помогли, — тихо сказала она. — Волонтёр. В соцфонде. Я пришла… по своим делам, документы, и он увидел… увидел, что я… — она запнулась. — Он спросил. Я рассказала. И он… он нашёл. Не знаю как. Просто нашёл. И сказал, где ты. Я сначала не поверила. Потом… собрала всё, что было, и купила этот ваучер. Чтобы попасть внутрь. Чтобы увидеть тебя…
Она посмотрела на него долгим взглядом, и вдруг сказала совсем тихо:
— Ты стал взрослым и сильным. Я… горжусь тобой.
Он дёрнулся, как будто эти слова его ударили. И сразу же закрылся.
— Не надо, — сказал он резко. — Не надо этого. “Горжусь”… Ты меня не знаешь. Ты не видела, как я рос. Ты не имеешь права говорить так, будто ты была рядом.
Повисла тишина.
Потом он откинулся на спинку стула и заговорил медленно, как человек, который давно репетировал этот разговор внутри себя — и всё равно сейчас не справлялся:
— Я помню… — сказал он. — Я помню, как меня увели. Пришла женщина. Сказала: теперь ты будешь жить у нас. Мне сказали… что мама умерла.
Он произнёс это почти спокойно, но пальцы на чашке дрожали.
— Я плакал. Я ждал. Я думал, что ты… вернёшься. Я… — он замолчал, и в этом молчании было столько злости, сколько не помещается в крик. — Я вырос с мыслью, что меня бросили. Что я был лишним.
Он поднял на неё глаза и сказал уже прямо:
— И теперь ты приходишь сюда, в мой зал, в мою жизнь… и говоришь: “я мать”. А я… я не хочу тебя жалеть. Понимаешь? Не хочу. Потому что если я начну — я развалюсь.
Валентина слушала и не перебивала.
— У меня была приёмная семья, — продолжил он. — Они были нормальные. Не били. Не орали. Но всё было по расписанию. Ужин — в семь. Сон — в девять. Улыбка — по праздникам. Объятий не было. Сказок не было. Я никогда не называл её “мама”. Это слово… оно было пустым.
Он усмехнулся коротко, без радости.
— Я вырос успешным. Как видишь. Но внутри… пусто. И вот ты появляешься. И будто хочешь заполнить эту пустоту собой.
Валентина тихо выдохнула.
— Мне не нужно, чтобы ты простил, — сказала она. — Честно. Я не за этим пришла. Я пришла, чтобы ты не думал, что ты был никому не нужен. Что тебя бросили просто так…
Он резко перебил:
— Ты оставила меня там. И всё. Это факт. Остальное — объяснения.
Валентина замолчала. Губы дрогнули, но она удержалась.
— Это было тяжело… я была одна… — прошептала она. — Я ошиблась. Но я… любила. Всегда.
Он смотрел на неё долго. И снова — ни капли обещания. Только усталость и боль, которые он прятал, как преступление.
— Где ты живёшь? — спросил он неожиданно.
Валентина будто не сразу поняла вопрос.
— В приюте… при храме, — ответила она. — Там уголок. Я по хозяйству помогаю… сколько могу.
Он кивнул, как будто отметил галочку в голове.
— Я подвезу тебя, — сказал он.
В машине они почти не говорили. Снег бил в лобовое стекло, город проносился серыми пятнами. Он держал руль слишком крепко, как человек, который удерживает себя от срыва. Она сидела рядом, сжав пакет на коленях, и боялась пошевелиться.
Валентина медленно вышла у ворот приюта. Олег Николаевич остался в машине. Они посмотрели друг на друга — и не нашли слов. Ей хотелось сказать “прости”, “спасибо”, “я люблю”, но ничего не получилось.
Он тоже молчал. Только коротко кивнул — не как сын, а как человек, который пока не решил, что делать с этим.
Она кивнула в ответ.
Прошло несколько дней. Валентина сидела у окна в приюте и вязала. Пальцы путались, нитка всё время соскальзывала, но она всё равно вязала — просто чтобы занять руки.
Вдруг в дверь постучали.
— Кто там?
— Это я.
Сердце у неё ухнуло. Валентина подошла к двери, открыла — и увидела Олега Николаевича. Он стоял в пальто, держал в руках коробку. Лицо усталое, взгляд тяжёлый, но видно было: он решил.
— Теперь моя очередь тебя найти, — тихо сказал он.
Валентина даже не успела ответить. Он уже шагнул в прихожую, снял с вешалки её пальто и помог надеть. Жест был обычный, простой, но у неё задрожали губы: это было важнее любых слов.
Они вышли на улицу. У ворот стояла его машина. Валентина села, оглянулась растерянно и тихо спросила:
— А… куда мы едем?
Олег Николаевич закрыл дверь, обошёл машину и, уже садясь за руль, ответил спокойно:
— Сейчас увидишь. Это сюрприз.
И только тогда Валентина заметила: внутри уже есть люди. Женщина лет тридцати пяти повернулась к ней и осторожно улыбнулась. На заднем сиденье двое детей смотрели с любопытством — без насмешек.
Валентина растерялась. Она не знала, куда деть руки и куда смотреть.
Олег Николаевич сел за руль и сказал спокойно:
— Это твои внуки.
У Валентины всё внутри замерло. Она не смогла сразу ничего сказать — только улыбнулась сквозь слёзы.
Один из детей махнул ей рукой:
— Привет!
Жена Олега наклонилась чуть вперёд:
— Здравствуйте. Очень приятно.
— Зд… здравствуйте, — выдавила Валентина, и голос сорвался, но теперь это было не от боли — от того, что она всё ещё не верила.
Ехали недолго, но Валентине казалось, что всё происходит как во сне. Она смотрела в окно и боялась лишний раз моргнуть — вдруг всё исчезнет.
Через несколько минут машина остановилась во дворе многоквартирного дома. Олег Николаевич заглушил двигатель, вышел первым и помог Валентине выбраться.
В подъезде пахло сыростью. Валентина поднималась медленно, пару раз останавливалась, чтобы перевести дыхание. Олег Николаевич шёл рядом, поддерживал её и не торопил.
Он открыл дверь квартиры, включил свет. Здесь не было никакой роскоши — просто чисто и спокойно. Белые стены, ковёр, окно во двор, обычная мебель.
— Ты будешь жить здесь. Это одна из моих квартир. Купим, что нужно. Одежду, посуду — всё.
Валентина стояла неподвижно. Её трясло, и она боялась пошевелиться, будто одно движение всё испортит.
— Почему… ты это делаешь? — спросила она тихо.
Он посмотрел прямо и ответил просто:
— Потому что ты моя мама.
Она стояла, будто не верила, что это правда. Потом сделала шаг — осторожно, почти виновато — и обняла его. Неловко, не сразу, как человек, который отвык обнимать и боится, что сейчас оттолкнут.
Олег Николаевич замер на секунду. А потом тоже обнял её — крепко, молча. Без слов. Валентина уткнулась ему в плечо и тихо заплакала, уже не сдерживаясь.
Он достал из коробки рамку, взял ту самую фотографию и вставил её.
— Пусть стоит, — сказал он. — Как начало новой жизни.
А за окном мигали редкие огоньки — кто-то уже развесил гирлянду во дворе, кто-то тащил домой ёлку, кто-то спешил к семье с подарками. Город готовился к празднику.
Валентина посмотрела на фотографию и подумала: Новый год — действительно время чудес...
