Тот вечер был таким же тихим и уютным, как и сотни предыдущих. Наташа, закутавшись в мягкий плед, дочитывала дочери Кате сказку на ночь. Девочка, уже почти смыкая глаза, мурлыкала что-то в ответ. За окном моросил осенний дождь, а в большой комнате панельного дома было сухо, тепло и по-семейному безопасно. На кухне еще пахло ужином, а на полке в прихожей стояла фотография, где они втроем — Наташа, Максим и Катя — смеялись на берегу моря. Казалось, ничто не может нарушить эту хрупкую идиллию.
Утром Максим улетел в срочную командировку в другой город. «Всего на пять дней, — целуя ее на прощание, сказал он. — Прорвемся. Побереги себя». Наташа кивнула, хотя небольшая тревога уже шевельнулась где-то глубоко внутри. Оставаться одной с пятилетней дочкой ей было не впервой, но что-то в этот раз смущало.
Вечером, когда Катя уже заснула, а Наташа разбирала вещи в стиральной машине, зазвонил домашний телефон. На экране светился незнакомый номер. Она подняла трубку с легким удивлением.
— Алло?
— Наташенька, родная, это я, тетя Лариса! — в трубке прозвучал нарочито громкий и слащавый голос, который Наташа с трудом узнала. Лариса была дальней родственницей Максима, женой его двоюродного дяди, которого они почти не видели. Последний раз пересекались на какой-то свадьбе лет пять назад.
— Лариса Петровна? Здравствуйте. Что случилось?
— Случилось, детка, горе! — голос в трубке тут же перешел на драматический, почти трагический шепот. — Беда нас накрыла, вот как есть накрыла. Хозяин съемной квартиры нашу-то продал, новые владельцы пришли и — на выход! Говорят, завтра чтобы вещи наши исчезли. Куда нам, старикам, с нашей Светланой? На улицу, что ли? Ночь-то холодная, дождь…
Наташа почувствовала, как сердце сжалось от непрошеной жалости.
— Боже мой, как же так… Но я чем могу помочь?
— Наташенька, солнышко, я же знаю, у тебя сердце золотое! — Лариса тут же подхватила, словно ждала этой фразы. — Максимка-то мой, племянничек, он бы не отказал, он в детстве у меня на руках жил, я ему как родная! Но он в отъезде, я знаю. Можно у вас, у родных людей, переночевать? Совсем чуть-чуть! На недельку, пока новое жилье наймем. Я клянусь, больше не потревожим! Мы тихие, не пьющие. Светлана моя — ангел. Прошу тебя, как мать!
Пауза повисла тягучая и неудобная. Наташа метнула взгляд на дверь в детскую, где спала Катя. Представить этих людей — тетю Ларису, ее молчаливого и угрюмого, как она смутно вспоминала, сожителя Игоря и взрослую дочь — в своей аккуратной квартире было странно. Но мысль о том, чтобы оставить «родню», пусть и дальнюю, на улице под дождем, казалась немыслимой. Да и «неделька» — это же недолго. Максим, верно, не отказал бы.
— Лариса Петровна… Хорошо, приезжайте, — выдохнула она, заглушая внутренний тревожный звоночек. — Только, правда, ненадолго. И тихо, пожалуйста. У меня маленький ребенок.
— Родная! Спасительница! — в трубке почти взвыли от счастья. — Мы уже едем, мы почти собрались! Час, и будем у вас! Ты даже не представляешь, как ты нам жизнь спасаешь!
Наташа повесила трубку и несколько минут просто стояла посреди тихой кухни, прислушиваясь к биению собственного сердца. Что-то было не так. Она набрала номер Максима.
Он ответил не сразу, голос был усталым, фоново гремел аэропорт.
— Да, дорогая?
— Макс, только что звонила твоя тетя Лариса. У них, кажется, проблемы со съемным жильем. Я… я пригласила их к нам переночевать. На несколько дней.
В трубке повисло молчание.
— Лариса? — переспросил Максим без особого энтузиазма. — Ну… Да, вроде помогала нам когда-то давно. Что ж, раз пригласила, значит, так надо. Ты же хозяйка. Я в этих разборках участвовать не буду. Сам разбирайся.
— Максим, они просят пожить неделю, — попыталась объясниться Наташа, уже чувствуя, как почва уходит из-под ног.
— Наташ, мне тут завтра важные переговоры. Мне некогда. Ты взрослая женщина, ты решила — ты и разбирайся. Они не съемные квартиранты, их не выставишь по щелчку. Родня есть родня. Поговорим позже.
Он положил трубку. Наташа осталась одна с чувством, что сделала что-то непоправимо глупое, но отступать уже было поздно.
Через час дверной звонок разрезал тишину. На пороге стояли трое. Лариса Петровна, как и прежде дородная, с ярко-красной помадой и целующейся кучей чемоданов у ног. За ней — сутулый, молчаливый Игорь с тяжелым спортивным мешком, от которого пахло затхлостью. И чуть сзади — худая девушка лет восемнадцати, Светлана, в нарочито небрежном, рваном худи, с наушниками на шее и взглядом, полным скуки и превосходства.
— Вот мы и дома, родненькая! — воскликнула Лариса, не дожидаясь приглашения, шагнула в прихожую и крепко, пахну духами и влажным драпом, обняла ошеломленную Наташу. — Сейчас разуемся и ни капельки тебе мешать не будем!
Игорь молча внес мешок в коридор, едва кивнув. Светлана, сняв наконец наушники, медленно оглядела прихожую, ее взгляд скользнул по фотографии, по зеркалу, по вешалке с детскими куртками.
— Норм, — буркнула она безлично и прошла внутрь, оставив у порога грязные кроссовки.
Наташа, глотая комок в горле, смотрела, как ее идеально чистый пол покрывается мокрыми следами, а в уютной, пахнущей яблоками и чистотой прихожей становится тесно, шумно и… чужеродно.
«Всего неделя, — отчаянно убеждала она себя, помогая заносить бесконечные сумки. — Они же родственники. Всего лишь неделя».
Но где-то в глубине души уже звучал тихий, леденящий душу вопрос, на который она боялась ответить. Я еще не знала, что этой ночью в наш дом вошла не беда, а оккупация.
Первые два дня напоминали неловкий, но терпимый спектакль. Лариса Петровна с утра до вечера осыпала Наташу комплиментами и благодарностями, которые звучали слишком громко и слащаво, чтобы быть искренними. Она суетилась на кухне, пытаясь «помыть чашечку», но после нее на столешнице оставались жирные разводы, а в раковине — крошки и чайные листья. Наташа, стиснув зубы, молча перемывала все заново, не желая ссориться «из-за ерунды».
Игорь большую часть времени проводил в гостиной, устроившись на диване Максима. Он молча смотрел телевизор, переключая каналы одним и тем же пультом, который Наташа обычно убирала в тумбочку. По вечерам от него разило дешевым табаком и потом, несмотря на закрытый балкон. Он словно превратился в неподвижную, мрачную деталь интерьера, которая молчаливо, но весомо напоминала о своем присутствии.
Светлана же жила в своем мире. Она запиралась в выделенной ей комнате, откуда доносился глухой бас колонок. Когда она выходила, то двигалась по квартире, словно сквозь пустое пространство, не замечая ни Наташу, ни Катю. Ее взгляд был отстраненным и высокомерным.
К концу третьего дня Наташа, уложив Катю, наконец решилась завести осторожный разговор. Лариса как раз вытирала пыль с телевизора тряпкой, которой, как видела Наташа, до этого мыла пол.
— Лариса Петровна, как ваши поиски? Нашли уже что-то подходящее? — спросила Наташа как можно мягче.
Лариса обернулась, и на ее лице расплылась широкая, виноватая улыбка.
— Ой, Наташенька, золотце! Ведь мы же каждый день смотрим объявления. Но понимаешь, цены сейчас кусаются, а нам нужно что-то попроще, но чтобы не в трущобах. Да и Игорь мой здоровьем не блещет, ему тишина нужна, покой. Мы еще тут немножко посидим, не гоните стариков, — она подошла и потрепала Наташу по плечу, а та почувствовала, как по спине пробежали мурашки. — Ты же не жестокая. Максим бы не одобрил.
Имя мужа, произнесенное таким тоном, прозвучало как тонкая угроза. Наташа промолчала, не зная, что возразить. «Немножко» — это было эфемерно и неопределенно.
На четвертый день исчезла новая, почти не открытая баночка крема для лица, которую Наташа берегла на особый случай. Она обыскала всю ванную и свою спальню. Вечером, проходя мимо комнаты Светланы, приоткрытой настежь, она увидела ее на тумбочке. Баночка стояла рядом с дешевой помадой, крышка была в следах пальцев.
Наташа застыла на пороге. Светлана, лежа на кровати в наушниках, заметила ее и медленно, с преувеличенной небрежностью, сняла их.
— Что-то не так?
— Мой крем. Ты брала его? — спросила Наташа, и ее голос прозвучал резче, чем она планировала.
— А что? Он же стоит просто так. Жалко, что ли? Мы тут как одна семья, вроде, — пожала плечами Светлана, не выражая ни капли смущения.
— Это личная вещь, и она не для общего пользования. И вообще, брать чужие вещи без спроса недопустимо.
— Ну изви-ни-те, — протянула девушка, едва ли не с насмешкой, и повернулась к экрану телефона, давая понять, что разговор окончен.
Наташа забрала крем. Руки у нее слегка дрожали. Это было уже не просто неудобство, это было вторжение, легкое и циничное. Она не стала рассказывать об этом Ларисе, понимая, что та лишь разведет руками и скажет что-нибудь вроде «ну она же молоденькая, глупая еще».
Вечером пятого дня Лариса за чаем неожиданно задала вопрос, от которого у Наташи похолодело внутри.
— Наташа, а скажи, как тут у вас с регистрацией? Временную сделать не проблема? А то вдруг полиция проверять начнет, штрафы выписывать. Мы же не хотим тебе проблем.
Наташа осторожно поставила чашку.
— Нет, Лариса Петровна. О временной регистрации не может быть и речи. Вы же сами говорили — на неделю. Регистрация — это совсем другие обязательства. Да и законодательство сейчас строгое.
Лариса прищурилась, и в ее глазах на мгновение мелькнуло что-то колкое, но тут же растворилось в привычной сиропной слащавости.
— Да, да, конечно, родная! Я просто так, спросила, для общего развития. Чтобы тебя не подвели мы, неблагодарные.
Но семя было брошено. Наташа отчетливо поняла: мысль о прописке у них уже возникла. Это был не бытовой конфликт больше. Это был первый, едва слышный, но отчетливый звонок, предвещавший долгую и грязную войну за территорию. Ее территорию.
Она вышла на балкон, вдохнула холодный ночной воздух и впервые за эти дни позволила себе осознать весь масштаб ошибки. Гости не собирались уходить. Они только что осторожно, но уже ощупали границы, пытаясь их раздвинуть. И следующая атака, она чувствовала, будет серьезнее.
Тишина, воцарившаяся после разговора о прописке, была тяжелой и многословной. Наташа ловила на себе взгляды Ларисы — оценивающие, изучающие, будто та заново пересчитывала ресурсы. Игорь на диване казался недвижимым, но в его позе появилась новая, напряженная собранность, как у зверя, учуявшего интересный запах.
На следующее утро Наташа обнаружила, что из холодильника пропала упаковка дорогого итальянского сыра, который она берегла для встречи мужа. На столе лежала пустая обертка. Вечером того же дня, укладывая Катю, она не нашла детскую зубную пасту с клубничным вкусом. На вопрос, не видела ли кто, Светлана, проходя мимо ванной, бросила через плечо:
— А что? Она вкусная. Наша — горькая.
Это было сказано с такой простотой и безразличием к чужой собственности, что Наташу бросило в жар. Она вошла в комнату к девушке, где та, развалившись, смотрела в телефон.
— Светлана, это детские вещи. И мои продукты. Нельзя просто брать, не спросив. Есть границы.
Светлана медленно оторвала взгляд от экрана. В ее глазах не было ни смущения, ни злости — только холодное, чуть скучающее презрение.
— Границы? Серьезно? Вы нам тут, как нищим, угол выделили, а про границы заводите. Смешно. Если так боитесь, что твою колбасу съедят, — прячьте в сейф.
— Это не про колбасу! — повысила голос Наташа, чувствуя, как слетает с привычных рельсов самообладания. — Это про уважение! Вы в чужом доме!
— Ага, в «чужом», — Светлана саркастически растянула слово. — Тетя Лариса говорила, это дом семьи Максима. А вы кто здесь? Временно зарегистрированная?
Удар был настолько низким и неожиданным, что Наташа на секунду онемела. Она ничего не смогла ответить, развернулась и вышла, сжимая кулаки. В гостиной сидела Лариса, явно слышавшая весь разговор, и смотрела очередную серию. Она даже не обернулась.
Вечером, когда все стихло, Наташа решила проверить замок на балконной двери — показалось, что сквозняк. Проходя по темной гостиной, она замерла. В комнате было темно, но свет из приоткрытой двери спальни, где спала Катя, падал узкой полосой на фигуру Игоря. Он сидел не на диване, а за письменным столом Максима, который стоял в углу. Стопка бумаг, которую Наташа аккуратно сложила в лоток «на подпись», была растрепана. Игорь держал в руках один лист и внимательно его изучал. Рядом лежал его телефон с включенным фонариком.
Сердце Наташи заколотилось где-то в горле. Она сделала шаг, и пол скрипнул.
Игорь резко обернулся. Его лицо в отблеске экрана телефона казалось каменным, без тени смущения. Он медленно положил бумагу обратно.
— Что вы здесь делаете? — выдохнула Наташа, пытаясь сделать голос твердым. — Это личные документы мужа.
Игорь тяжело поднялся из-за стола. Он был крупнее и физически внушительнее, и в тесном пространстве между диваном и стеной его присутствие внезапно стало угрожающим.
— Свет мешал. Пошел сюда, — его голос был глухим и монотонным. — Бумажки ваши валялись. Любопытно.
— Они не «валялись». Они лежали на столе. И это не ваше дело.
— Всякое бывает, — сказал он, глядя на нее поверх головы. — Вдруг что ценное. Забытое. Например, дарственная какая… или завещание. Мало ли. Надо же понимать, с кем имеешь дело.
Слово «дарственная» прозвучало как выстрел в тишине. В голове у Наташи все смешалось: холодный ужас, ярость, полное непонимание, как реагировать на такую наглость.
— Выйдите, пожалуйста, из-за стола моего мужа. И больше не трогайте наши вещи. Иначе… иначе я буду вынуждена принять меры.
Игорь усмехнулся, коротко и беззвучно. Он медленно прошел мимо нее, нарочито не торопясь, и плюхнулся на диван, беря в руки пульт от телевизора. Его молчание было красноречивее любой угрозы.
Наташа подошла к столу дрожащими руками. Лист, который он держал, был копией свидетельства о регистрации права собственности на квартиру. В графе «собственник» стояло имя Максима. Она схватила телефон и, запираясь в ванной, набрала номер мужа. Тот ответил сонным голосом.
— Максим, тут… тут кошмар. Игорь только что рылся в твоих документах на столе! Смотрел свидетельство на квартиру! Он сказал что-то про дарственную!
Последовала долгая пауза.
— Наташ, ты, наверное, что-то не так поняла, — устало проговорил Максим. — Может, он искал что-то свое? Бумажник? Сигареты? Не придумывай.
— Я сама все видела! Он сидел за твоим столом с фонариком! Он сказал слово «дарственная»!
— Ну, сказал и сказал. У него, может, свое горе, свои мысли. Не драматизируй. Я устал. Мы же договорились — ты разбираешься. Он не опасный, просто неотесанный.
— Он смотрел документы на нашу квартиру! — прошептала Наташа, чувствуя, как предательские слезы подступают к глазам от бессилия и страха.
— Наташа, хватит истерик. Это бумажка. Он ее не съел. Я не могу сейчас сюда прилететь из-за этого. Поговори с тетей Ларисой, если так переживаешь. Доброй ночи.
Связь прервалась. Наташа опустилась на крышку унитаза, уставившись в кафельную стену. Стена была холодной и твердой. А ее мир, такой прочный еще неделю назад, дал трещину, сквозь которую теперь дул ледяной, откровенно враждебный ветер. Она осталась одна. Совершенно одна.
Два дня после случая с документами Наташа прожила в состоянии тихой, лихорадочной настороженности. Она переложила все важные бумаги из стола в глубь шкафа в спальне, заперла дверь на ключ, который теперь носила с собой. Каждый шорох в квартире заставлял ее вздрагивать. Лариса продолжала сиропные разговоры, но в ее глазах читалась холодная, оценивающая насмешка. Светлана демонстративно ела на общем диване, роняя крошки, и убрать их за собой, кажется, даже не думала. Катя стала тихой и плаксивой, цеплялась за маму и боялась выходить в гостиную, где, как назойливая мебель, постоянно находился Игорь.
Возвращение Максима стало для Наташи глотком воздуха. Когда его ключ повернулся в замке, она чуть не бросилась к нему с рыданием. Он вошел усталый, загорелый после южного солнца, с чемоданом в руке. Его взгляд, скользнув по бардаку в прихожей — чужим ботинкам, висящей на ее вешалке куртке Светланы, — нахмурился.
— Что тут происходит? — тихо спросил он, обнимая Наташу.
Она, сдерживаясь, зашептала ему на ухо всё: про крем, про пропажу еды, про наглость Светланы, и наконец, подробно — про Игоря за столом и его слова о дарственной. Максим выслушал, лицо его становилось все серьезнее.
— Хорошо. Сейчас поговорю.
Он прошел в гостиную, где семейство смотрело телевизор. Лариса тут же вскочила с места с криком радости.
— Максимушка! Родной вернулся! Наконец-то мужчина в доме, а то мы тут одни бабы…
— Тетя Лариса, Игорь, — прервал ее Максим, не садясь. Его голос был ровным, но твердым. — Нам нужно поговорить. Наташа рассказывает мне вещи, которые меня тревожат. Вы задерживаетесь дольше, чем договаривались. Есть претензии к порядкам в моем доме. И, как я понял, кто-то позволял себе рыться в моих личных документах. Это неприемлемо.
В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь бессмысленным гулом телевизора. Потом лицо Ларисы исказилось. Из него мгновенно испарилась вся слащавость. Губы задрожали, глаза наполнились обильными, мгновенно навернувшимися слезами.
— Максим… Племянник… Да как же ты можешь? — ее голос сорвался на высокую, визгливую ноту. — Мы, как последние нищие, к вам прибились, родной кровью тебе являемся! А ты… ты нам тут с порога — «претензии»! У меня, может, сердце больное, давление! Нас вышвырнули, как щенков, а вы нам — про какие-то бумажки!
Она упала в кресло, драматично схватившись за грудь. Игорь медленно поднялся с дивана. Он не сказал ни слова, просто встал рядом с Ларисой, скрестив на груди мощные руки. Его молчаливая, мрачная фигура была красноречивее любой тирады. Светлана смотрела на Максима с открытой ненавистью.
— Тетя, не надо истерик, — попытался парировать Максим, но его уверенность уже дала трещину. — Речь о фактах. Вы говорили — на неделю. Прошло почти десять дней. Нужны конкретные сроки.
— Сроки?! — взвизгнула Лариса. — Ты мне сроки ставишь?! А помнишь, кто тебе в институт деньги давал, когда у твоих родителей туго было? Кто тебя, сопливого, на лето к себе брал? Я! Я, родная твоя тетка! А теперь ты успешный, с квартирой, а я — старая, больная, и мне от тебя сроки? Да ты просто хочешь нас на улицу выкинуть! На холод! Чтобы мы под забором померли! Ну выкидывай! Вызывай полицию, пусть старуху волокут! Я всем расскажу, какой у меня племянник благодарный вырос!
Она рыдала навзрыд, ее тело сотрясали настоящие, истерические конвульсии. Максим стоял, опустив голову. Наташа видела, как он сжимает и разжимает кулаки, как гаснет решимость в его глазах, сменяясь привычной, детской виной и растерянностью. Он вырос в семье, где «родственное» было незыблемым культом.
— Лариса, успокойся, никто тебя на улицу не выкидывает… — пробормотал он.
— А как же?! А слова-то твои?! — всхлипывала она, тут же уловив слабину. — Жена нашептала, а ты, как мальчик, выползаешь ультиматумы ставить? Это твой дом, Максим, или уже не твой? Ты тут хозяин или кто?
Этот вопрос, заданный сквозь слезы, был ударом ниже пояса. Максим покраснел. Он посмотрел на Наташу, которая стояла в дверях, бледная, с горящими глазами, и в его взгляде мелькнуло раздражение — на нее, на эту ситуацию, на себя самого.
— Конечно, я хозяин… — глухо сказал он. — Но надо же как-то договариваться…
— Договаривайся! Мы договариваемся! Мы ищем жилье, но не можем же мы с бухты-барахты дворец найти! Ты дай нам время, Максимка, ну пожалуйста… Как в детстве, помнишь?..
Она смотрела на него мокрыми, умоляющими глазами. Игорь медленно кивнул, односложно бросив:
— Не торопи события.
Максим был сломлен. Он вздохнул, повернулся и, не глядя на Наташу, прошел в спальню. Она последовала за ним, захлопнув дверь.
— И что? — прошептала она, дрожа от яроции и обиды. — Это все? Твоя «твердая позиция»?
— Наташа, ты не понимаешь! — резко обернулся он. — У нее действительно давление! А то, что она помогала — это факт! Я не могу просто взять и выставить их! Они не какие-то там съемщики, их по щелчку не выселишь! Это моя семья, в конце концов! И это моя квартира!
Последняя фраза повисла в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. Наташа отшатнулась, словно ее ударили.
— Твоя квартира? — тихо переспросила она. — А мы с Катей? Мы кто? Постояльцы?
— Не перекручивай! Ты знаешь, что я не это имел в виду! Но ты своими подозрениями и истериками доводишь ситуацию до абсурда! Они не съемные, их не выкинешь вон по твоему желанию!
В соседней комнате стихли рыдания. Воцарилась тишина, но она была теперь иной — победной для тех, за стеной. Наташа посмотрела на мужа, на этого уставшего, сдавшего свои позиции без боя мужчину, и впервые за семь лет совместной жизни почувствовала ледяное, щемящее одиночество. Враги были не только в гостиной. Они просочились и сюда, в их общую спальню, поставив между ней и мужем невидимую, но прочную стену.
Тишина, установившаяся после разговора с Максимом, была самой страшной за все время. Это была не пауза, а боевая готовность. Наташа ясно поняла: ее муж — не союзник. Он — территория, которую тоже нужно отвоевывать, и пока он под каблуком у чувства вины и манипуляций, он скорее помеха.
Утро началось с того, что Лариса, нагло улыбаясь, заявила за завтраком:
— Наташенька, а не переложить ли мне вещи в верхний шкаф в прихожей? Там у тебя старые подушки, а нам некуда зимние куртки девать. Мы ж теперь надолго, как выяснилось.
Фраза «надолго» прозвучала как приговор. Максим, наливая себе кофе, промолчал, уткнувшись в телефон. Наташа почувствовала, как внутри что-то щелкнуло и замерло, превратившись в маленький, твердый и холодный кристалл.
— Нет, Лариса Петровна, не надо, — сказала она ровным, безразличным тоном, глядя ей прямо в глаза. — Места хватит. Как-нибудь управитесь.
Она увидела, как в глазах Ларисы мелькнуло удивление, а затем — раздражение. Старуха привыкла к тому, что Наташа либо взрывается, либо покорно соглашается. Спокойный, ледяной отпор был новой тактикой.
В тот же день, когда Наташа вернулась из садика с Катей, они застали Игоря, копошащегося в электрощитке на лестничной площадке. Он что-то проверял, держа в руках отвертку.
— Что вы делаете? — резко спросила Наташа, прижимая к себе дочь.
— Автомат похрустывал, — буркнул он, не оборачиваясь. — Могло коротить. Починил. Тебе спасибо не надо.
Он вошел внутрь, оставив дверь в квартиру открытой. Наташа быстро завела Катю в детскую, а сама подошла к щитку. Ничего понять она не могла, но щелкнула тумблером, который он, возможно, трогал. Свет в прихожей погас и снова загорелся. Сердце бешено колотилось. Это была уже не просто наглость. Это было вторжение в инженерные системы ее дома, игра с безопасностью. Она больше не чувствовала себя в безопасности.
Вечером, уложив Катю, она не стала смотреть телевизор с «семейством», как это теперь иронично называла Лариса. Она закрылась в спальне. Первым делом достала старый, но рабочий смартфон, который когда-то сменила. Подключила его к зарядке, скачала приложение для диктофонной записи с фоновым режимом. Проверила, как оно работает. Звук записывался четко.
Затем она открыла ноутбук. Раньше она искала в интернете рецепты и мультики для Кати. Теперь она вбила в поиск сухие, страшные формулировки: «Как выселить лиц, вселившихся без моего согласия», «Утрата права пользования жилым помещением», «Выселение из квартиры без регистрации». Она открыла сайты юридических консультаций, читала истории на форумах, выписывала ключевые моменты в блокнот, стараясь не впадать в панику от сложных терминов.
Она узнала главное: просто так выгнать их силой нельзя — это самоуправство. Но если они не прописаны (а они не были), то они — лица, вселившиеся по ее, Наташиному, разрешению, которое было дано на определенный срок. Срок истек. Они утратили право пользования. Для выселения нужно решение суда. Но для суда нужны доказательства: факт вселения, факт отказа освободить помещение. И, что важно, доказательства того, что они делают жизнь невыносимой: угрозы, порча имущества, нарушение прав соседей.
Соседка снизу, тетя Галя, уже жаловалась Наташе в лифте на громкую музыку ночью и топот. Это было одно. Порча имущества… Она вспомнила, как неделю назад Светлана «случайно» разбила одну из дорогих фарфоровых чашек, оставшихся от бабушки Максима. Тогда Наташа, сдерживая слезы, просто собрала осколки. Теперь она открыла шкаф, достала аккуратный сверток с остатками чашки и сфотографировала его на телефон, положив рядом сегодняшней газетой для датировки. Вещественное доказательство.
А угрозы… Их пока не было в открытой форме. Но их нужно спровоцировать? Или дождаться? Стратегия вырисовывалась мучительно и медленно, как проявляющаяся фотография в темной комнате. Она должна была вести себя тихо, собирать улики, фиксировать каждый случай. И ждать, когда они сами сорвутся, почувствовав безнаказанность.
На следующее утро, выходя из ванной, она «случайно» задела плечом Игоря, который стоял в узком коридоре. Он даже не отшатнулся, а наклонился к ней, и его дыхание, пахнущее перегаром и табаком, обдало ее лицо.
— Осторожней, — тихо прошипел он. — Места мало. Мало ли, споткнешься, упадешь… Лестница в подъезде крутая.
Это была не угроза. Это был намек. Идеальная, серая, неосязаемая угроза. Рука Наташи в кармане халата нащупала смартфон. Кнопка записи была нажата еще с утра.
— Я всегда осторожна, — так же тихо ответила она, глядя ему в глаза, и прошла мимо.
В кармане телефон тихо записывал тишину, полную невысказанной ненависти. Она шла на кухню варить кашу Кате, и каждый шаг отдавался в ушах четким, металлическим стуком. Она не просто собиралась убираться в своей квартире. Она объявила войну. Без фанфар и криков. Тихая, методичная, одинокая война, где ее оружием были терпение, холодный ум и закон, который она только начинала изучать. Она была больше не жертвой. Она стала партизаном на собственной территории.
Тихое противостояние, длившееся несколько дней, выстроило в квартире призрачные, но отчетливые границы. Наташа перестала убирать за пределами своей спальни и детской. Гостиная и кухня медленно, но верно погружались в хаос: крошки на диване, грязная посуда в раковине, пятна на столе. Лариса сначала делала вид, что убирает, но вскоре махнула рукой, поняв, что Наташа не станет этого делать вместо нее. Воздух стал густым от невысказанных претензий и взаимной ненависти.
Лариса, поняв, что открытым конфликтом с Наташей не выйти, изменила тактику. Она начала методично, под видом заботы, подрывать ее авторитет в глазах Кати.
— Ой, Катюша, что это мама тебе дала? Опять эту несчастную овсянку? — ласково говорила она, когда Наташа кормила дочку завтраком. — У бабы Ларисы есть вкусненькая шоколадная паста, хочешь? Мама, наверное, просто не знает, какая она вкусная.
— Лариса Петровна, не надо, — холодно останавливала ее Наташа. — У Кати аллергия на какао. И вообще, я сама решаю, что ей есть.
— Ах, аллергия! Бедняжечка! — вздыхала Лариса, но в ее глазах танцевали ехидные огоньки. Позже Наташа находила у Кати в кармане куртки обертку от конфеты. Девочка, пойманная за руку, виновато опускала глаза: «Бабушка Лариса дала… Она сказала, это наш маленький секрет».
Однажды, укладывая дочь спать, Наташа услышала, как та тихо плачет в подушку.
— Что случилось, солнышко?
— Я не хочу, чтобы дядя Игорь меня пугал, — всхлипнула Катя.
— Как пугал?
— Он сказал… что если я буду плохо спать, из-под кровати вылезет серый волк и утащит меня к себе в нору. И мама не найдет.
Внутри у Наташи все перевернулось. Она крепко обняла дочь, успокаивая ее, но в голове звенела бешеная, ясная ярость. Это была уже не просто бытовая война. Они перешли грань, тронув ее ребенка. Максим, которому она рассказала об этом вечером, лишь устало потер переносицу.
— Наташа, он, наверное, просто пошутил неудачно. Мужик он грубый, неотесанный. Не придумывай демонов.
— Он пугает нашего ребенка! Ты это понимаешь? Это не шутка! — прошептала она, стараясь не кричать, чтобы не будить Катю.
— Я поговорю с ним, хорошо? Успокойся. Ты сама на нервах, и тебе везде чудится угроза.
Но говорить он не стал. А через два дня случилось то, что перечеркнуло все разговоры, все надежды на мирный исход.
Наташа готовила на кухне обед. Катя играла в своей комнате. Лариса и Игорь смотрели телевизор в гостиной, Светлана, как обычно, сидела у себя. Внезапно из детской раздался странный, сдавленный звук, а затем тишина, более страшная, чем любой крик.
Наташа бросилась в комнату. Катя сидела на полу возле кровати. Рядом валялась яркая пластиковая коробочка с таблетками, которую Наташа никогда раньше не видела. Рядом лежала одна таблетка, надкушенная пополам. Лицо девочки было бледным, глаза — стеклянными и испуганными.
— Мама, я нечаянно… Я думала, это конфетка… Бабушка Лариса говорила, что у нее есть волшебные сладкие таблетки… — она заплакала.
У Наташи похолодели руки. Она схватила коробку. Это был легкий рецептурный антидепрессант, который, как она теперь вспомнила, однажды видела в сумке у Светланы. На этикетке стояло чужое имя.
— Что ты съела?! Сколько?!
— Одну… Половину… Горькая…
Наташа, не помня себя, схватила дочь на руки и выбежала в коридор. Она влетела в гостиную, где сидели Лариса с Игорем.
— Что вы сделали?! Что это?! — она трясла перед их лицами коробкой. — Катя это съела!
Лариса вскочила, ее лицо исказила не тревога, а злорадное любопытство.
— Ой, господи! Да как же она достала? Светка, небось, где-то бросила! Сама виновата, за ребенком надо смотреть!
Игорь даже не повернул головы. В этот момент из своей комнаты вышла Светлана, на лице — скучающая гримаса.
— Чего орете? Это мои таблетки. От нервов. Пусть не лезет в чужие вещи.
У Наташи помутнело в глазах от бессильной ярости. Она повернулась, набрала номер скорой помощи и, четко назвав адрес и ситуацию, бросила телефон на диван. Максим, привлеченный шумом, вышел из спальни. Увидев бледную Катю на руках у рыдающей Наташи и коробку из-под таблеток, он замер.
— Что… что случилось?
— Случилось то, что твоя родня травит нашего ребенка! — выкрикнула Наташа, и в ее голосе сорвалась вся накопленная за недели боль и страх.
Приехала скорая. Врач, женщина лет пятидесяти с усталым, строгим лицом, быстро осмотрела Катю, задала вопросы. Узнав, что таблетка была рецептурной и принадлежала не ребенку, а постороннему взрослому человеку, ее лицо стало каменным.
— Кто оставил лекарство в доступном для ребенка месте? — спросила она, обводя взглядом комнату.
Светлана пожала плечами. Лариса начала лепетать что-то про недосмотр. Врач перевела взгляд на Максима, который стоял, словно парализованный.
— Вы отец? Препарат не детский, но в такой дозе, скорее всего, серьезных последствий не будет. Но это не отменяет факта чудовищной халатности. Если бы это было что-то сильнее, сердечное, например, мы бы везли ребенка в реанимацию. Такое обращение — основание для проверки органов опеки. Вы понимаете? Вы обязаны обеспечивать безопасность ребенка в своем доме.
Слово «опека» прозвучало для Максима как удар током. Он вдруг увидел ситуацию со стороны: его дом, его дочь, чужие люди, разбросанные опасные таблетки, равнодушные лица родни и строгий взгляд врача, который смотрел на него как на нерадивого родителя.
Он подошел к Кате, которую уже укладывали на носилки для перевозки в больницу для наблюдения, и взял ее маленькую ручку в свою. Рука была холодной и безвольной.
— Папа, мне страшно, — прошептала Катя.
В этих двух словах для Максима рухнула вся стена отговорок, вся слепая вера в «родственную кровь». Он увидел врагов. Настоящих. И они были не снаружи, а здесь, в его гостиной, смотрели на него с тупым равнодушием и раздражением.
Он медленно поднял голову и посмотрел на Ларису. В его взгляде не было больше ни вины, ни растерянности. Только холодная, беспощадная ясность.
— Всё, — тихо сказал он. — Всё кончено. Вы должны уехать. Сегодня же.
Это была уже не просьба и не ультиматум. Это был приговор.
Слова Максима повисли в воздухе тяжёлым, звенящим грузом. Казалось, даже свет от люстры стал резче и холоднее. Лариса замерла на секунду, переваривая сказанное. Затем её лицо, вместо ожидаемой истерики, исказила гримаса ледяной, почти звериной злобы. Все маски слащавой родственницы были сброшены разом.
— Что? — прошипела она, делая шаг вперёд. — Что ты сказал, племянничек? Повтори.
— Вы слышали, — голос Максима был низким и непоколебимым. В нём больше не дрожала неуверенность. Он стоял, слегка прикрывая собой Наташу, которая держала на руках завернутую в плед Катю. — После того, что произошло, ни о каком вашем пребывании здесь не может быть и речи. Вы уезжаете. Сегодня.
Игорь медленно поднялся с дивана. Его движения были плавными, хищными. Он встал рядом с Ларисой, и его молчаливая масса казалась теперь откровенно угрожающей.
— Ты гонишь нас? На улицу? — голос Ларисы взвизгнул, но это был уже не плач, а скрежет. — После всего, что я для тебя сделала? Так вот какова твоя благодарность? Жена нашептала, и ты, как тряпка, выполнил приказ?
— Это не Наташа, — перебил её Максим. — Это я. Я видел, как моя дочь лежит бледная после ваших таблеток. Я слышал, как врач говорит об опеке. Хватит. Конец.
— Ты сам виноват! — крикнула Светлана из глубины комнаты. — Кто ей позволил лазить по чужим сумкам? Воспитывай лучше своего ребёнка!
Наташа, осторожно передав Катю Максиму, сделала шаг вперёд. В её кармане тихо работал диктофон. Её лицо было бледным, но спокойным. Теперь, когда они с Максимом были вместе, страх отступил, уступив место холодной решимости.
— Ваши вещи, — сказала она четко, глядя на Ларису, — вы начнёте собирать в течение часа. Мы поможем вынести их на площадку. За вами могут завтра приехать ваши знакомые или вызовете такси. Но сегодня ночевать вы здесь не будете.
Игорь хрипло рассмеялся.
— На площадку? Это сильно. А мы и не подумаем. Мы никуда не поедем. Прописки у нас нет, договора нет. Живим мы тут по-родственному. Так что твои слова, хозяин, — пустой звук. Попробуй, выгони.
Он посмотрел прямо на Максима, и в его глазах было тупое, уверенное в своей безнаказанности презрение. — Позвони в полицию. Скажи, что твоя родня жить не хочет уезжать. Посмотрим, кому они поверят. Может, я ещё и скажу, что ты руку на меня поднял. Свидетели у меня есть.
Это была открытая угроза. Максим сжал кулаки, но Наташа мягко коснулась его руки. Она достала из кармана телефон.
— Нет, Игорь, — сказала она тихо. — В полицию позвоню я. И говорить буду не о родне, а о лицах, неправомерно проживающих в моей квартире, отказывающихся освободить помещение и угрожающих собственникам.
Она сделала паузу, наблюдая, как по лицу Игоря проползает тень сомнения.
— У меня есть запись нашего разговора, где вы намекаете, что я могу «упасть» на лестнице. У меня есть фотография разбитой чашки. Есть запись разговора с соседкой снизу о шуме. И, разумеется, есть справка из скорой помощи об инциденте с лекарствами, оставленными в доступном для ребёнка месте. Думаете, участковому будет интересно это услышать? Думаете, ему понравится, когда в его районе живут такие… беспокойные граждане?
Лариса и Игорь переглянулись. Их уверенность дала первую трещину. Они рассчитывали на крик, на истерику, на попытку силой вытолкать их — тогда они могли прикинуться жертвами. Но это спокойное, методичное перечисление улик, этот холодный, юридический тон выбивали почву из-под ног.
— Ты bluffишь, — глухо сказал Игорь, но в его голосе уже не было прежней твердости.
Наташа ничего не ответила. Она набрала номер участкового, который нашла заранее в интернете на сайте местного ОВД, и включила громкую связь. Раздались гудки.
Лицо Ларисы побелело. Она вдруг поняла, что игра, в которую она играла, из грязной семейной склоки превратилась во что-то серьёзное, официальное и очень неприятное.
— Ладно! Ладно, погоди! — почти выкрикнула она, махая руками, будто пытаясь отмахнуться от звонка. — Не надо никакого участкового! Мы… мы уедем! Мы всё поняли!
— Не «поняли», — поправила её Наташа, не отключая телефон. — Вы собираете вещи. Сейчас. Мы с Максимом поможем. И мы выносим их не на площадку, а к подъезду. Вы вызываете такси или звоните кому угодно. У вас есть два часа.
Игорь хотел что-то сказать, но Лариса схватила его за руку. В её взгляде читалась уже не злоба, а панический, мелкий страх перед системой, перед бумагами, перед официальным клеймом. Она кивнула.
— Хорошо. Два часа.
Наташа наконец положила телефон. Гулкая тишина вновь наполнила квартиру, но теперь это была тишина после битвы. Победы.
Максим молча пошёл в их спальню и выкатил оттуда две большие дорожные сумки, те самые, с которыми приехали «гости». Он поставил их посреди гостиной, возле дивана, на котором они так долго восседали.
— Начинайте, — сказал он коротко и ушёл в детскую, к Кате.
Лариса, тяжело дыша, с ненавистью глядя вслед Наташе, стала сдергивать свои вещи с вешалок. Игорь, мрачно чертыхаясь, начал сдирать с розеток зарядки своих телефонов. Светлана, наконец выйдя из своей комнаты, с презрением оглядела комнату.
— Дыра, а не квартира. Рады были бы избавиться.
Никто не ответил ей. Наташа стояла в дверном проёме, прислонившись к косяку, и наблюдала. Она не испытывала радости. Только глухую, всепоглощающую усталость и щемящее чувство, что что-то важное, какая-то наивная вера в незыблемость дома и семьи, было растоптано здесь навсегда. Но вместе с тем она чувствовала твёрдую почву под ногами. Впервые за много недель. Это была её почва. Её дом. И она только что отстояла его.
Упаковка вещей проходила в гробовом, зловещем молчании. Лариса и Игорь швыряли свои пожитки в сумки и коробки с немой, но ощутимой яростью. Звуки рвались наружу лишь редким лязгом посуды, брошенной в чемодан, и резким скрипом застёжек. Светлана, наконец покинув свою комнату, с грохотом вынесла колонку и, не глядя ни на кого, сунула её в рюкзак.
Наташа и Максим не помогали. Они стояли, прислонившись к дверному косяку в коридоре, и наблюдали. Их молчаливое присутствие было страшнее любых слов — оно было приговором и гарантией исполнения. Катю, уже пришедшую в себя после испуга, но всё ещё вялую, они уложили в своей спальне, закрыв дверь, чтобы она не видела этой мрачной процессии.
Через полтора часа у двери стояли три сумки, два рюкзака и свёрнутый в рулон поролоновый матрас, привезённый ими когда-то «для комфорта». Игорь, тяжело дыша, завязал последний узел на потрёпанном рюкзаке.
— Всё, — буркнул он, не поднимая глаз. — Вызовем такси.
— Нет, — тихо, но чётко сказала Наташа. Она вышла вперёд. — Сначала вы выносите всё это к лифту. Потом вызываете. Мы хотим видеть, как вы уезжаете. До конца.
Лариса выпрямилась. На её лице играли последние, жалкие отблески прежнего величия.
— Так и быть, унизь нас до конца, Наталья. Нас, родную кровь твоего мужа. Я этого не забуду.
— Я на это и надеюсь, — холодно парировала Наташа. — Чтобы вы навсегда запомнили, что сюда дороги нет. Никогда.
Максим молча взял самую тяжелую сумку и выволок её на лестничную площадку. Игорь, стиснув зубы, потянул за ним матрас. Вслед за ними, неся остальное, поплёлась Лариса со Светланой. Они копошились у лифта несколько минут, вызывая машину через приложение. Наконец, раздался сигнал. Лифт приехал. Они стали загружаться.
В дверном проёме квартиры стояли Наташа и Максим. Лариса, заходя в кабину лифта последней, обернулась. Её взгляд, полный старческой, беспомощной злобы, скользнул по ним обоим, задержался на Наташе.
— Кровь не водица, Наташка. Но ты этого никогда не поймёшь. Дура ты. Очень скоро поймёшь.
Дверь лифта с лёгким шипением закрылась, увозя вниз и их, и их ядовитое проклятие. Звук двигателя стих. На площадке воцарилась пустота.
Максим тихо прикрыл входную дверь. Щёлкнул замок. Звук был негромким, но в абсолютной тишине он прозвучал как салют. Они остались одни в своей квартире. Впервые за много недель — абсолютно одни.
Они обернулись. Гостиная предстала перед ними во всём своём ужасающем великолепии. Заляпанный жиром и крошками диван. Пятна на ковре. Пыль на полках, перемешанная с какими-то мелкими соринками. Пустые пачки от сигарет на подоконнике. В воздухе витал тяжёлый, затхлый запах чужих тел, дешёвого табака и застоявшейся еды. Это был не их дом. Это была территория, только что отбитая у врага после долгой, изматывающей осады.
Наташа медленно прошла на кухню. Раковина была завалена немытой посудой с остатками их еды. Стол липкий. Она облокотилась о столешницу и закрыла лицо руками. Всё её тело вдруг затряслось от тихой, бесслезной икоты. Не от горя. От счастья ли? Нет. От дикого, всепоглощающего облегчения и от той чудовищной усталости, что копилась неделями.
Она услышала шаги. Максим подошёл сзади и осторожно, словно боясь, что она отшатнется, обнял её. Она не отшатнулась. Она обернулась и прижалась лбом к его груди. Он молча гладил её по волосам, и его дыхание тоже было неровным.
— Прости меня, — прошептал он, наконец. Голос его сорвался. — Прости за все эти «моя квартира», за моё слабодушие, за то, что оставил тебя одну в этой войне. Я был слепым идиотом.
— Да, был, — тихо согласилась она, не отрываясь от него. В её словах не было упрёка, лишь констатация. — Но ты прозрел. В конце. Это главное.
Они простояли так, может быть, минуту, может, десять, слушая тиканье часов на кухне и биение двух сердец, что снова, после долгой разлуки, бились в одном ритме.
Потом Наташа глубоко вздохнула и отстранилась.
— Я не могу смотреть на этот бардак. Не сегодня. Сегодня мы просто закроем дверь в эту комнату. Завтра… завтра начнём отмывать.
— Нет, — сказал Максим. Он взял её за руку и повёл в спальню, где мирно спала Катя. — Сегодня мы все трое спим здесь. Вместе. А завтра… Завтра я первым делом поеду в магазин и куплю новые замки на все двери. Самые надёжные. А потом мы поедем в самый большой строительный гипермаркет и купим новую краску. Я знаю, ты давно хотела перекрасить стены в гостиной.
— Хотела, — кивнула она, глядя на спящую дочь. — В светло-серый. Цвет свежего утра.
— Именно. И мы это сделаем. Всё вместе. Будем красить, смывать эту… эту патину. Сделаем всё заново.
Они легли с двух сторон от Кати, не раздеваясь, просто прикрывшись одним одеялом. В темноте Максим нашёл её руку и крепко сжал.
— Ты была невероятной, — сказал он в темноту. — Сильной и умной. Я горжусь тобой. И я больше никогда, слышишь, никогда не позволю каким-то «родственным связям» встать между нами и нашей семьёй.
Наташа не ответила. Она уже засыпала, проваливаясь в долгожданную, безопасную пустоту. Последней её мыслью перед сном было то, что тишина в доме теперь была иной. Она не была пустой или одинокой. Она была их тишиной. Наполненной, плотной и целительной. И в ней слышалось только дыхание их ребёнка и шелест новых страниц, которые им предстояло написать вместе. Страниц, где больше не будет места для чужих, даже если их называют родной кровью. Потому что семья — это не ДНК. Это выбор. Это люди, которых ты пускаешь в свой дом и в своё сердце, и которые отвечают тебе тем же. А всё остальное — просто случайные попутчики на жизненной дороге, от которых рано или поздно приходится отворачиваться, чтобы идти дальше.