Наташа шла по мостовой, медленно переваливаясь с ноги на ногу. Каждый шаг давался с трудом: беременность подходила к концу, ноги отекали. Врач настаивал на ежедневных прогулках, и Наташа послушно выходила из душной квартиры, хотя последние недели предпочла бы лежать на диване, подложив под распухшие ноги подушку.
Она приближалась к своему пятиэтажному дому — серой панельной коробке с облупившейся краской на подъездных дверях. Воздух был влажным и тяжелым, предвещая вечерний дождь. Наташа уже мысленно представляла, как снимет туфли, заварит чай и приляжет, положив ноги на валик. Муж Игорь был в командировке, его должны были вернуть как раз к родам. Они договорились: пусть отработает командировку заранее, чтобы потом, когда родится малыш, не дергали с отъездами. Но в пустой квартире было тоскливо, особенно по вечерам.
Подойдя к подъезду, она заметила мужчину. Он стоял у дверей, переминался, что-то мял в руках, потом подносил ко рту, затягивался — курил. Лицо скрывала тень от козырька, но силуэт показался смутно знакомым. Когда мужчина повернулся, и свет уличного фонаря упал на его черты, Наташа замерла. Сердце стукнуло так громко, что она непроизвольно прижала ладонь к груди.
Мужчина сделал шаг навстречу, и неуверенная, растерянная улыбка тронула его губы. Он казался старше, чем в её памяти, морщины глубоко прорезали лоб и уголки глаз, волосы сильно поседели на висках. Но это был он, отец! Тот, который ушел, когда она заканчивала второй класс. Шестнадцать лет назад.
— Наташ… Наташа? — голос сорвался на полутоне. — Здравствуй. Узнаешь меня?
Она стояла, не двигаясь, сжимая ключи в потной ладони. В голове пронеслось: «Зачем? Почему сейчас?» Годами она не позволяла себе думать о нем, закопав обиду глубоко внутрь, как закапывают что-то ядовитое, чтобы не отравило почву вокруг. Мать, Ольга Петровна, не скрывала правды: «Нашел себе другую, моложе». Жили они, к слову, недалеко. В том же районе, через три квартала. Иногда Наташа видела их в супермаркете: он, новая жена, двое чужих детей. Тогда девочка-подросток пряталась за стеллажами, глотая слезы, и смотрела, как папа смеется, как кладет руку на плечо той женщины, как покупает конфеты мальчишкам. Ни разу он не обернулся, не почувствовал её взгляда. Будто его прежняя жизнь, жена и дочь, растворились без следа.
Потом, уже в институте, мать рассказала подробнее: новая жена запретила ему видеться с дочерью. «Не хочет, чтобы он распылялся. Чтобы её дети стали ему родными». Наталья тогда сжала кулаки: «А он что, раб? Не мог настоять?» Мать только вздохнула: «Любовь, говорит, большая. Не хочет рисковать». И добавила, глядя в окно: «И алименты быстро платить перестал. Я не стала судиться, унижаться не хотела. Сама вырастила».
— Я… я хотел тебя увидеть, — мужчина заговорил снова, нервно сжимая и разжимая пальцы. — Поговорить можно? Хоть минуточку.
Наташа молча подошла к двери, ключ звякнул в замке. Она толкнула тяжелую дверь и, не оборачиваясь, вошла в подъезд. За спиной услышала торопливые шаги.
В квартире пахло яблоками, утром она пекла шарлотку. Наташа сняла пальто, с трудом нагнулась, чтобы снять туфли, потом прошла на кухню, включила свет и чайник. Отец стоял на пороге, озираясь. Квартира была уютной, но скромной: старая мебель, на стене — фотография молодых Натальи и Игоря в день свадьбы, на подоконнике — горшки с геранью.
— Садись, — наконец сказала она, опускаясь на кухонный стул и с облегчением поднимая отекшие ноги на соседний.
Он осторожно придвинул табурет, сел, положил руки на колени. Помолчали. Шум чайника нарастал, потом щелкнул выключатель. Наталья медленно встала, достала заварник, чашки.
— Ты… как? — начал он. — Я слышал, ждешь ребёнка. Очень за тебя рад.
— От кого слышал? — голос у неё вышел ровным, холодным.
— От общих знакомых. Я… я давно хотел связаться, но не решался. Боялся, что прогонишь.
— И правильно боялся, — она поставила перед ним чашку, села обратно, смотря ему прямо в глаза. — Шестнадцать лет не решался? Долгий срок для раздумий. Что случилось-то? Новая жена выгнала?
Он покраснел, отвел взгляд. Пальцы его гладили край столешницы.
— Расстались мы. Давно уже, года три как. Дети её выросли, съехали. А она… ну, не сложилось. Я теперь один живу. Снимаю комнату недалеко отсюда. Специально искал поближе. Хотел… хотел как-то наверстать. Если можно.
— Наверстать? — Наталья фыркнула, но в груди что-то кольнуло — старое, детское, давно задавленное. — Что, папа, как ты представляешь это «наверстать»? Мне тридцать лет, у меня скоро родится ребенок. У меня своя жизнь. Где ты был, когда мне в четырнадцать лет нужен был совет, как ответить мальчишке, который дразнил? Когда я поступала в институт и тряслась от страха? Когда мама ночами плакала, потому что на работе задержали зарплату, а до стипендии ещё неделя? Где ты был?
Он сидел, сгорбившись, словно под тяжестью каждого слова.
— Знаю, виноват. Кругом виноват. Не оправдываюсь. Просто… я старею, Наташ. Оглядываюсь назад — и вижу одну черноту. Бросил тебя, бросил Ольгу. Жил чужой жизнью, с чужими детьми, которые так и не стали своими. А своя дочь выросла без меня. И сейчас… мне страшно. Страшно умирать в одиночестве, понимаешь? Хоть что-то исправить хочу. Не для себя даже, для тебя может. Для внука.
— Внука? Ты уже на роль дедушки претендуешь? — она покачала головой, но гнев понемногу таял, уступая место горькой усталости. — И что ты предлагаешь?
— Разреши иногда приходить. Чай попить, поговорить. Помочь чем-то. Когда малыш родится я могу и погулять с ним, и посидеть, если что. Деньги у меня есть, я пенсию получаю, подрабатываю. Всё, что нужно для ребёнка я готов купить. Кроватку, коляску…
— Не нужно, — резко сказала Наташа, но потом замолчала. Она вспомнила, как с Игорем выбирали кроватку в магазине. Присмотрели красивую, деревянную, с резными бортиками и балдахином. Но цена заставила отшатнуться. Купили простую, из ИКЕИ. Игорь тогда обнял её и сказал: «Ничего, потом, когда разбогатеем, купим дворец для принца». А она кивнула, пряча разочарование.
Чай остывал. Молчание затягивалось.
— Ладно, — наконец выдохнула Наталья. — Приходи. Но не надейся на многое. Я не знаю, смогу ли я тебя простить. И маме ни слова. Сама скажу, когда решу.
Лицо Виктора просветлело. Он кивнул, сглотнул.
— Спасибо. Спасибо, дочка.
— Не называй меня так, — она поднялась, давая понять, что разговор окончен. — Пока просто Наташа.
Он ушел, оставив в воздухе запах табака. Наташа долго сидела на кухне, глядя в темное окно, где отражалась её уставшее лицо. Внутри боролись два чувства: острое, болезненное удовлетворение от того, что он приполз, униженный, и просит; и щемящая жалость к этому постаревшему, одинокому человеку. А ещё — та самая девочка, которая когда-то ждала у окна, что папа вернется, радостно прыгала где-то глубоко в душе.
***
Виктор пришел на следующий день после обеда, и не с пустыми руками. В дверях он стоял, запыхавшийся, с огромной картонной коробкой в руках.
— Помоги, — простонал он. Наташа отступила, пропуская его. Он внес коробку в гостиную, снял куртку и, не дожидаясь вопросов, начал вскрывать упаковку. Из стружек и полиэтилена появилась кроватка. Та самая, резная, из темного дерева, с узорными бортиками и съемным балдахином из белого муслина.
Наталья замерла, держась за косяк.
— Откуда?.. Как ты?..
— Увидел, когда вы с мужем выбирали, — смущенно проговорил Виктор, избегая её взгляда. — Я тогда случайно в магазине был, увидел вас, но не решился подойти. Запомнил. Ну, думаю, хоть это сделаю.
Он принялся собирать. Руки у него были умелые. Наташа молча наблюдала, как из разрозненных деталей рождается изящная колыбель. Потом пошла на кухню, поставила на огонь суп, нарезала хлеб.
За обедом разговорились. Осторожно, обходя острые углы. Он рассказал, что работал все эти годы водителем на междугородних рейсах, что новая жизнь не сложилась почти сразу, но он боялся признаться самому себе. Что тосковал молча, тайком иногда приходил к её школе, наблюдал со стороны, как дочь растет. Наталья слушала, и лед в груди понемногу таял. Она рассказывала об институте, о работе бухгалтером, об Игоре, который работает инженером-строителем и который, несмотря на вечные командировки, стал её настоящей опорой.
С тех пор Виктор стал приходить часто. Через день, иногда каждый день. Приносил фрукты, витамины, другие продукты, помогал по хозяйству. Как-то раз, когда у Натальи сильно болела спина, он натирал ей поясницу специальной мазью, купленной в аптеке. Движения его рук были осторожными, почти робкими. И в этот момент Наталья почувствовала что-то вроде теплой волны, нахлынувшей из детства: папа лечит, папа заботится.
Она начала ждать его визитов. Дала ему запасной ключ, чтобы мог заходить, если она спит или плохо себя чувствует. Они смотрели вместе старые фильмы, он чинил протекающий кран, рассказывал истории из своей водительской жизни. Она смеялась и с удивлением ловила себя на мысли, что злится на него все меньше. Будто шестнадцатилетняя пропасть потихоньку заполнялась этими простыми, бытовыми моментами.
Но была одна проблема — мать. Ольга Петровна звонила каждый день, спрашивала о здоровье, предлагала помощь. Наташа отнекивалась, говорила, что все хорошо, но чувствовала себя предательницей. Мама, которая после ухода мужа не устроила личную жизнь, хотя были возможности. Помнились те двое мужчин, которые появлялись ненадолго. Один, дядя Коля, солидный и тихий, приносил Наташе шоколадки и пытался с ней подружиться. Но одиннадцатилетняя девочка устраивала истерики, хлопала дверьми, кричала, что не пустит чужого в их дом. Мама тогда долго плакала в ванной, но с дядей Колей рассталась. Второй, Андрей, веселый, с гитарой, продержался подольше. Но когда он обнял маму при Наташе, та выбежала из комнаты и разбила его любимую кружку. Больше мать никого не приводила. Всё посвятила дочери: работала на двух работах, шила ей платье на выпускной, сидела рядом ночами, когда та готовилась к экзаменам. И теперь Наташа, принявшая того, кто когда-то сломал их жизнь, чувствовала себя последней дрянью.
Решиться на разговор её заставил срок: до родов оставалось меньше месяца. Как-то вечером, когда отец уже ушел, Наташа набрала номер.
— Мам, можно я завтра приду? Пирожков твоих захотелось.
— Конечно, доченька! Я как раз тесто поставила. Приходи к обеду.
На следующий день Наталья с тяжелым животом и еще более тяжелым сердцем добрела до материнской квартиры в соседнем доме. Пахло корицей и сдобой — Ольга Петровна, как всегда, приготовила целый пир. Стол был накрыт: салаты, домашние соленья, и в центре — румяный яблочный пирог.
— Садись, родная, не стой, — засуетилась мать, снимая с Натальи пальто. — Как мой внучок? Не мучает?
— Нормально, — Наталья опустилась на стул, с благодарностью положив ноги на подставленный мамой пуфик.
Они ели, разговаривали о пустяках: о соседях, о ценах на рынке, о предстоящих родах. Ольга Петровна рассказывала, как связала уже третью кофточку для внука, и достала целую гору детских вещей — ползунки, чепчики, крошечные носочки. Наталья смотрела на её руки — натруженные, в прожилках, с коротко обрезанными ногтями. Эти руки стирали, готовили, гладили, держали её, Наташу, когда та болела, и вытирали слёзы, когда было горько.
— Мам, — начала Наталья, когда чай был разлит по кружкам, и мать взялась резать пирог. — Мне нужно тебе кое-что сказать.
— Говори, доча, я слушаю.
— Ко мне… приходит Виктор. Отец. Мы общаемся уже месяц.
Нож в руке Ольги Петровны замер на середине пирога. Лицо её стало каменным, только веки дрогнули.
— Что? — голос был тихим, беззвучным. — Ты сказала… Виктор? Твой отец?
— Да. Он нашел меня. Живёт недалеко. Приходит, помогает. Мы… поговорили.
Мать медленно опустила нож на тарелку. Звук был звонким, резким.
— Помогает? Поговорили? — она повторяла слова, будто пробуя их на вкус и находя его отвратительным. — Наташа, ты в своем уме? Ты помнишь, кто это? Человек, который бросил нас, когда тебе семь лет было! Который не пришел ни на один твой день рождения, который не платил алименты, который завел новую семью и вычеркнул тебя из жизни! И вот он, значит, «нашел» тебя. И ты его в дом пустила?
— Мама, это было между вами, — Наташа почувствовала, как в груди поднимается знакомый, упрямый протест. — Он тебя бросил, а не меня. Он… он объяснил. Ему не разрешали. У него была сложная ситуация.
— Ха! — короткий, сухой звук вырвался из груди Ольги. — Не разрешали! Да он сам не хотел! Если бы хотел, нашел бы способ. Да хоть письмо бы написал! Он же даже открытку на Новый год не прислал. Ни-че-го! А теперь, когда стар стал, одинокий, вспомнил о дочке? И ты ведешься? Ты, ради которой я ночи не спала, отказывала себе во всем, лишь бы у тебя было лучшее? Ты теперь этого предателя в семью принимаешь?
— У моего ребенка будет дедушка! — выкрикнула Наташа, вставая. Живот помешал, она оперлась о стол. — Мне всю жизнь не хватало отца! Ты знаешь, как это? Когда в школе все с папами на мероприятиях, а я одна, с тобой? Когда на выпускном все фотографируются с родителями, а у меня только ты? Я сейчас наконец-то это чувство узнала — что у меня есть папа! И я не откажусь от этого!
Ольга Петровна смотрела на дочь широко раскрытыми глазами. В них плескалась такая боль, что Наталье стало не по себе.
— Так, значит, меня тебе недостаточно было? — шепотом произнесла мать. — Всю жизнь положила, а оказалось — не хватало. Ну что ж... Ну что ж, дочка...
— Мама, не делай из меня монстра, — Наталья попыталась смягчить тон. — Я тебя люблю и благодарна тебе. Но мне нужно и это. Ты можешь его не видеть. Вы можете бывать у меня в разное время. Вот только… на выписке из роддома он хочет присутствовать, вместе с Игорем. Придётся тебе как-то смириться.
— На выписке? — Ольга Петровна поднялась. Она была невысокой, но в этот момент казалась огромной от возмущения. — Ты хочешь, чтобы я там была рядом с ним? Чтобы мы вместе внука встречали? Нет. Нет, Наташа! Либо он, либо я, выбирай.
— Не ставь меня перед таким выбором! — взорвалась Наталья. — Это низко!
— Это он шестнадцать лет назад выбрал другую семью. Если он будет на выписке, там меня не будет.
— Как знаешь, — сдавленно сказала Наташа, беря сумку. — Я пошла.
— Дочка! — крикнула мама ей вслед, но та уже выходила в подъезд, хлопнув дверью.
По дороге домой Наташа плакала. От злости, от обиды, от чувства вины. Но внутри жило упрямое убеждение: она имеет право на отца. Мать переживет, поймет со временем.
***
Роды начались на неделю раньше срока. Схватки начались ночью. Первой мыслью было позвонить матери. Но пальцы сами набрали номер отца. Он примчался за десять минут, помог собраться, вызвал такси, поддерживал под руку в приемном отделении. Игорь вылетал срочным рейсом, обещал быть к утру.
Виктор просидел всю ночь в холодном больничном коридоре. Утром, когда Наташу уже перевели в предродовую, приехал Игорь — взъерошенный, испуганный. Виктор пожал ему руку, что-то тихо сказал. Игорь, знавший всю историю и поначалу относившийся к возвращению тестя настороженно, но уважавший решение жены, кивнул.
Родился мальчик. Три с половиной килограмма, пятьдесят сантиметров, здоровый, крикливый. Наташа, обессиленная и счастливая, увидела в дверях палаты сразу двух мужчин — мужа и отца. Оба улыбались до ушей, оба несли огромные букеты.
— Спасибо, что был рядом, — тихо сказала она отцу, когда тот осторожно взял её руку.
— Я всегда буду, — ответил он, и глаза его блестели.
Выписывали их в ясный, ветреный день. Игорь приехал на машине, Виктор купил гелиевый шарик в виде аиста и огромного плюшевого медведя. Наташа вышла из дверей роддома, держа на руках туго спеленутого сверток. Фотограф, нанятый Игорем, щелкал камерой. И тут Виктор выступил вперед.
— Можно я? — робко спросил он.
Наташа кивнула. Он осторожно, будто боясь сломать, взял внука на руки. Лицо его преобразилось — гордость, нежность, какое-то детское изумление смешались в нем. Он поднял малыша выше, и тот, сморщившись, чихнул. Все рассмеялись. Виктор пошел к машине, а Наташа с Игорем шли рядом, держась за руки. В этот момент она чувствовала себя частью полноценной семьи, о какой всегда мечтала.
Она не видела, как на другой стороне улицы, из-за угла пятиэтажки, за ними наблюдала женщина в простом темном пальто. Ольга Петровна стояла, прижавшись спиной к холодной бетонной стене, и смотрела, как её внука несет на руках человек, разбивший её жизнь. Она видела счастливое лицо дочери, видела, как та положила руку на плечо отца, что-то говоря ему, и как он, слушая, улыбался.
Сердце сжалось так, будто его перетянули колючей проволокой. Она вспомнила, как носила на руках маленькую Наташку, когда у той резались зубки и не было сна ни ей, ни дочери. Как продавала свои сережки, чтобы купить девочке модные сапожки, которые та выпросила. Как сидела у её постели в инфекционке, не отходя сутками. Всю жизнь, всю себя она вложила в эту девочку. А теперь…
Она видела, как машина тронулась, как скрылась за поворотом. Медленно, словно каждое движение причиняло физическую боль, развернулась и пошла в сторону своего дома. Ветер трепал её немодную стрижку, забирался под пальто. Она плакала и слезы высыхали от ветра.
Дома её ждало одиночество.
Наташа же, дома, укладывая сына в ту самую резную кроватку, чувствовала прилив радости и покоя. Ребенок заснул почти сразу. Игорь обнял её сзади, шепнул на ухо: «Всё хорошо, родная. Теперь у нашего сына есть дедушка».
Она кивнула, улыбаясь. Позже вечером она попыталась позвонить матери. Трубку взяли после четвертого гудка.
— Мам, все хорошо, мы дома. Малыш спит. Хочешь, я тебе фото скину?
Пауза.
— Ладно, скинь, — голос был безразличным.
— Мама, ты придешь завтра? Поможешь?
Еще более долгая пауза.
— Посмотрим. Я не очень хорошо себя чувствую.
— Поняла… Выздоравливай.
Наташа положила трубку. Легкая тень беспокойства скользнула в душе, но её быстро затмила усталость и эйфория от материнства. Она подошла к окну. На улице зажглись фонари. Где-то там, в холодной апрельской темноте, жила женщина с натруженными руками, неся в себе тяжелую, как камень, правду: иногда то, что кажется воссоединением для одного, становится предательством для другого.