— «К нам мама на выходные заедет», — сказал муж на бегу, застёгивая рубашку. Голос его звучал обыденно, спокойно, будто он сообщил прогноз погоды. Я даже не придала этому значения: ну приедет мама, ну переночует пару раз — и обратно к себе, как всегда. Ничего необычного.
Когда она появилась на пороге, маленькая, аккуратная, с новой причёской и сияющей улыбкой, я искренне обрадовалась. Она привезла пирог, цветы, рассказы о своих соседках. Мы смеялись, вспоминали отпуск, болтали до ночи. Мне даже понравилось, как она заполняет дом голосом и какой-то домашней суетой.
Всего два дня, думала я.
Всего два дня — и снова тишина.
Но когда прошли те самые «выходные», а она вдруг сказала:
— Я тут ещё на пару деньков задержусь, у меня дела не горят,
— я лишь пожала плечами. Бывает, человеку нужно сменить обстановку. Тем более, она не мешала. Ну, почти.
Но пара дней превратилась в неделю.
Неделя — в месяц.
А месяц… ну, сами понимаете.
Главное, всё происходило так ловко, тихо, мягко — будто она не оставалась навсегда, а просто забыла вовремя уехать. Я и не заметила, когда её тапочки стали стоять рядом с нашими, когда её кремы расселились на полке в ванной, когда её голос каждое утро стал звучать раньше моего будильника.
А сегодня утром я проснулась — и вдруг отчётливо поняла: мы живём втроём. И живём давно. Слишком давно.
Причём роль хозяйки исполняю не я.
Она стояла у плиты, уверенно помешивая овсянку, словно делает это здесь с момента моего рождения.
— Ну что, молодые, пора вставать! — бодро сказала она, даже не оглянувшись.
Муж уже сидел за столом, хрустел тостом и делал вид, что всё нормально.
Ничего нормального не было.
— Мам, ты когда обратно собиралась? — спросил он небрежно, будто между делом.
Она махнула ложкой:
— Ой, не начинай. Я пока поживу у вас. Дома скучно, а здесь компания. Да и вам помощь нужна — я вижу, как вы устаёте.
Я чуть не поперхнулась воздухом. Какая помощь?!
Она уже месяц как решила, что я готовлю «не так», убираю «не там» и вообще живу «не тем темпом». Всё тихо, с улыбкой, но каждый её комментарий попадал точнёхонько, как иголка в шарик.
После завтрака я подошла к мужу.
— Ты слышал? — спросила я тихо, но голос дрожал.
Он вздохнул, почесал затылок.
— Ну… мама же не навсегда. Просто ей сейчас одиноко. Давай подумаем, как быть?
Вот это «как быть» я слышала уже слишком много раз. Оно означало одно: он боится разговаривать с ней прямо. А я… я устала быть удобной.
Днём она решила “пристально взглянуть на порядок”.
— Складирование вещей у вас неправильное, — сказала она наставительно. — Я помогу вам организовать жизнь.
Организовать…
Меня передёрнуло, но я молчала — до вечера.
А вечером случилось то, что меня окончательно сломало.
Я нашла её в нашей спальне. Она перебирала мой комод — абсолютно спокойно, с видом человека, которому всё можно.
— Что вы делаете? — спросила я негромко, но внутри всё кипело.
Она даже не подняла глаз:
— Я хочу разложить твои вещи нормально. У тебя всё вперемешку. Так ведь нельзя.
Я подошла ближе, чувствуя, как пульс бьётся где-то в висках.
— Это мои вещи.
— И что? — удивилась она искренне. — Я же тебе помогаю. Ты должна благодарить, а не…
Не знаю, что она хотела сказать дальше — её прервало хлопанье двери. Муж пришёл.
Он увидел наши лица, моё напряжённое дыхание и её надменное спокойствие.
— Нам нужно поговорить, — сказала я ему. — Серьёзно.
Он сглотнул.
Я видела — он понял, что разговор будет не из лёгких.
И вот мы стояли в коридоре, молчали, пока она что-то негромко напевала в спальне, сортируя мои свитера.
И только одна мысль отчётливо звучала в голове:
Год. Она живёт с нами уже год. И это пора заканчивать.
Муж стоял напротив меня, словно школьник, которого вызвали к директору. Он отводил взгляд, поправлял ворот рубашки, будто в этом жесте было скрыто спасение. А я смотрела прямо — впервые за долгое время внутри стало тихо. Не спокойно, нет. Но отчётливо, ясно, по-взрослому тихо.
— Нам так больше нельзя, — сказала я ровно. — Никак нельзя.
Он вздохнул, тяжело и виновато.
— Я знаю. Я правда знаю. Но как ей сказать? Она же одна…
— Она не одна, — перебила я. — У неё есть своя жизнь. Которую она почему-то решила проживать в нашей квартире.
Он замолчал, и тишина между нами стала плотной, как дверь, которую кто-то аккуратно, но намеренно закрывает. Я видела, что ему стыдно — хотя стыд его двигался медленно, как старый автобус, который никак не может доехать до остановки.
Тем временем она вышла из спальни.
С довольным видом, с моими свитерами в аккуратных стопках, будто вручала мне грамоты за старательность.
— Вот, посмотри, как стало хорошо! — произнесла она бодро. — А ты всё не могла найти время…
Я спокойно взяла верхнюю стопку и вернула её обратно в комод.
Она нахмурилась.
— Ты что делаешь?
— Возвращаю вещи туда, где им место.
— Но я же…
— Я знаю, что вы хотели помочь. Но это моя комната. И мои вещи.
В этот момент я увидела, как у неё дрогнули губы — она не привыкла, что ей отвечают. Не грубо, не агрессивно — просто ровно. И это её смутило сильнее любого крика.
Муж сделал шаг вперёд.
— Мам… — начал он, и голос его прозвучал натужно, будто он вытаскивал слова из песка. — Нам нужно поговорить.
Она напряглась сразу.
— О чём?
— Ты… ты слишком задержалась. Ты же знаешь, что так не должно было быть. Мы скучали по тебе, конечно… но год — это много.
Она замолчала.
Тишина нависла над нами, как лампа на длинном шнуре, которая раскачивается от любого неверного движения.
— Я вам мешаю, — наконец сказала она сухо.
— Не мешаете, — ответила я. — Только наше «мы» должно быть про двоих. Не про троих.
Муж кивнул.
Да, он выглядел жалко, неловко, взволнованно — но кивнул. Это было главное.
Она отвернулась, прошла в коридор.
— Я соберу вещи.
— Не сейчас, — мягко сказал муж. — Завтра. Мы отвезём тебя вместе.
Я удивилась: он говорил уверенно. Не громко — но уверенно, как человек, который наконец понял, что дом — это не пространство, а ответственность.
Вечер прошёл молча, но не тяжело. Мы все избегали друг друга, как люди, которые поняли: жизнь идёт дальше, и надо просто это принять.
Она сидела в комнате гостей, смотрела телевизор, не меняя выражения лица.
Муж ходил по квартире, словно проверял, не оставил ли где-то свою решительность.
А я сидела у окна и впервые за многие месяцы чувствовала, что дышу ровно. Просто дышу.
На следующее утро всё прошло без истерик. Тихо. Почти по деловому. Она собирала вещи, муж помогал — а я наблюдала со стороны, осознавая, как странно легко мне стало. Ни злости, ни уколов, ни победы — просто возвращение жизни на своё место.
Она подошла ко мне перед выходом.
— Я не хотела ничего плохого, — произнесла она тихо.
— Я знаю.
— Но ты могла бы сказать раньше…
Я улыбнулась.
— А вы — уехать позже?
Она вдруг тоже улыбнулась — устало, но искренне.
И я поняла: мы обе что-то поняли в этот год. Она — что чужая семья не резиновая. Я — что молчание иногда опаснее громких слов.
Муж закрыл за ней дверь, повернулся ко мне и выдохнул так, будто тащил рояль на пятый этаж.
— Прости, — сказал он.
— Главное — теперь всё по-другому, — ответила я. — Верно?
Он кивнул. Обнял.
И в доме стало тихо. Настоящей, живой тишиной, а не той, где кто-то жмёт губы в соседней комнате.
Я прошлась по квартире, как по обновлённой территории, и вдруг засмеялась.
Смех сам вырвался — лёгкий, как будто с меня сняли тяжёлое пальто, которое я носила весь год.
Повернулась к мужу:
— Ну что, «на выходные», говоришь?
