Оля медленно и неуклюже снимала перчатки, будто пальцы ей больше не принадлежали. После операции руки дрожали так, что хотелось спрятать их в карманы, но лицо оставалось ровным, собранным, почти холодным — как маска, привычная за годы. Она только что сделала работу, где один неверный миллиметр мог стоить человеку жизни.
Тамара крутилась рядом. Стройная, подвижная медсестра, с глазами, которые замечают всё, она шептала:
— Олечка… вы же волшебница, честное слово… я таких рук в жизни не видела.
В её восхищении не было лести — только искренний, чуть детский восторг, который невозможно сыграть.
Оля вытерла ладони, бросила взгляд на Тамару и устало, но мягко улыбнулась уголком губ.
— Тамар, не надо… — сказала она. — Дай мне час тишины. Без звонков. Без “там вас просят”. Просто час. Поняла?
Тамара кивнула быстро, почти как в армии:
— Приказ понят. Никого к вам не подпущу.
Оля так и жила — в порядке. Даже когда ноги подкашивались, она умела расставить всё по местам: инструменты, мысли, людей. От неё исходило спокойствие, которое будто держало на плаву всю операционную. И за это её уважали почти безоговорочно, даже те, кто завидовал.
Оля была не просто врачом — она была хирургом по призванию, редким даром. Её заметили ещё на третьем курсе, когда она на практике стояла у стола и не отводила взгляда, пока другие бледнели и просили выйти. Профессор Резин, строгий и немногословный, однажды сказал:
— У вас руки думают быстрее головы. Это редкость.
И сразу после выпуска он пригласил её в клинику, потому что понимал: такие рождаются не каждый год.
Она бралась за то, от чего другие отказывались, — не из упрямства, а потому что не могла иначе. Сложные случаи, тяжёлые пациенты, операции “на грани” — всё это было её стихией. Люди выходили из наркоза и шептали, что их вытянули “с того света”.
И именно поэтому в клинике так странно смотрелся её муж — Сергей Иванович.
Все знали: он ловелас.
Не по сплетням даже — по интонациям, по улыбкам, по тому, как он задерживал взгляд на каждой новой сотруднице. Шептались не зло, скорее привычно:
«Сергей опять… ну, Сергей есть Сергей».
Это было частью фона, как запах антисептика.
Наташа появилась недавно, новая анестезиолог, и сразу внесла в отделение другое настроение. Она смеялась легко, говорила с иронией, могла поддеть врача так, что тот сам смеялся, и при этом держалась уверенно, будто ей всё позволено.
Рядом с Олей она казалась тёплой и живой противоположностью: Оля — собранная, строгая, почти “ледяная”, Наташа — мягкая и искристая. Сергей тянулся к ней, потому что рядом с женой чувствовал себя вечным школьником на экзамене, а Наташа давала ему ощущение простоты и комфорта.
Но дело было не только в женской лёгкости. Сергей был тоже хирургом, но всегда оставался в тени жены. Он улыбался на общих фото, называл её “умницей”, но в глубине сидела колючая зависть: её уважали больше, к ней шли все сложные случаи.
И чем ярче была Оля, тем серее он ощущал себя. Его раздражало, что она делала его слабость слишком заметной.
Иногда эта слабость вылезала наружу в мелочах. Оля возвращалась домой, усталая, и говорила спокойно:
— Сегодня снова принесли конверт. Я отказалась.
Сергей хмыкал, бросая ключи на тумбу:
— Оль, да перестань ты строить святую. Это благодарность. Люди так привыкли.
Она снимала халат и отвечала ровно:
— Это не благодарность, это попытка купить спокойствие. Они бедные, Сергей. Им деньги на лекарства нужны. Врач не должен торговать жизнью.
Он резко вздыхал:
— Тебе легко говорить, тебя носят на руках. А мы что, должны жить на одну зарплату?
Оля не знала главного: Сергей всё равно принимал деньги, но делал это тайком. Он говорил пациентам:
«Это для Ольги… вы же понимаете, какое у неё имя», — и брал, будто это нормально. Иногда он оправдывал себя: семья, быт, “все так делают”.
Любовь между ними давно стала горечью, но Сергей не уходил — ему было выгодно жить рядом с её славой и одновременно ненавидеть её. Женщины менялись, как подтверждение его значимости: каждая новая улыбка была “допингом”, каждая влюблённость — попыткой доказать самому себе, что он не хуже. Наташа была очередной, но особенно удобной: рядом с ней он чувствовал себя важным.
А Оля продолжала верить в пару.
В их “мы”.
В то, что они семья, что общая профессия держит их вместе, что уважение — это фундамент. Она была слепо уверена: если человек рядом столько лет, значит, он твой. Она не видела, что давно одна, — слишком была занята спасением других, чтобы замечать, как рушится её собственный мир.
В то воскресенье в приёмное привезли мужчину — тяжёлого, с острой болью в животе, с потным лбом и коротким дыханием. Дежурил Сергей. Он взял историю болезни, пролистал, задержался на нескольких листах, оглянулся...
Затем пальцы его ловко, почти бесшумно выдернули несколько страниц. Он сложил их и спрятал. Это было не случайностью — это было грязное решение.
Мимо прошла Тамара. Она заметила: резкое движение руки, взгляд в сторону, какие-то листы наспех засунутые в карман. Она замерла на секунду, а потом пошла дальше, будто ничего не видела.
Через пару минут Сергей набрал Олю. Голос у него был слабый, почти жалкий:
«Оль… мне нехорошо… голова кружится. Я… я не рискну брать скаьпель. Ты свободна? Выручай».
Он говорил убедительно, как человек, который просит о помощи впервые. И Оля, не сомневаясь, ответила:
«Конечно. Я выезжаю».
Через сорок минут она уже была в больнице. Быстрый душ, смена одежды, холод операционной, где всё всегда одинаково и потому надёжно. Оля просмотрела оставшиеся документы — показатели были в пределах нормы.
Операция началась привычно. Свет, инструменты, ровный голос анестезии. Но через какое-то время всё пошло странно: реакция организма не совпадала с протоколом. Оля нахмурилась, резко сжала губы и стала действовать быстрее, пытаясь понять причину.
— Что-то не так… — произнесла она коротко, будто для себя, и в её голосе впервые прорезалась тревога.
Она попросила:
— Найдите Сергея Ивановича. Срочно.
Тамара вышла, вернулась через несколько минут и тихо, почти испуганно сказала:
— Он… уехал. Домой. Сказали, его уже нет.
Оля на секунду застыла, словно не поверила, а потом резко кивнула и снова склонилась к столу. Одна. Совсем одна — с осложнением и человеком, который ещё дышал.
Пациент умер на операционном столе...
Оля стояла неподвижно, потом медленно сняла перчатки. Внутри было пусто. Она не плакала. Она просто не понимала.
После начался кошмар. Комиссии, протоколы, холодные взгляды коллег, которые ещё вчера улыбались. Главврач говорил официальным тоном:
«Нам нужно разобраться».
Следователь задавал вопросы, будто заранее знал ответ. В коридорах шептали. Оля чувствовала, как земля уходит из-под ног, а вместе с ней — всё, что было её жизнью.
Самое страшное было даже не расследование. Страшнее была вина, которая прожигала изнутри. Она снова и снова прокручивала операцию, каждый шаг, каждое решение. Всё было “правильно”. И всё равно человек умер. Ночами она сидела на кухне и шептала в темноту:
«Почему?.. Что я не увидела?»
И не находила ответа.
Слово “халатность” прозвучало, как приговор. Ей предложили уйти по собственному желанию “ради лица клиники”. Она понимала: сейчас ей не дадут оправдаться, потому что проще назначить виноватого, чем копать глубже.
Сергей не оказывал поддержки и смотрел на неё так, будто она чужая пациентка, а не жена.
— Не начинай, Оль, — говорил он сухо. И в этой сухости было больше предательства, чем в любой измене.
В один из дней дом встретил её чужим смехом из комнаты. Она открыла дверь — и увидела Сергея с Наташей. Они сидели слишком близко, слишком близко...
Наташа попыталась вскочить, а Оля услышала собственный голос, дрожащий, тонкий:
— Как ты посмел?!
Руки у неё затряслись, будто после многочасовой операции, только теперь дрожь была от боли.
Наташа сделала шаг к выходу, но Сергей резко схватил её за запястье и удержал. Это было демонстративно, почти жестоко. Он даже не посмотрел на Олю так, как смотрят на человека, которого жалко. Он смотрел на неё как на лишнее.
И тогда он произнёс то, что добило окончательно. Ледяным, заранее приготовленным тоном:
— Нет. Останься. А ты... — он кивнул в сторону Оли с холодной жестокостью, — тебе здесь не место. Ни в этой квартире, ни в клинике. Уходи! Убийце среди нас не место!
Оля побледнела. Она молча собрала вещи. Чемодан щёлкнул замком. Она не кричала, не спорила, не просила. Просто ушла — навсегда. И даже дверь закрыла тихо, без хлопка.
***
Прошёл год.
Теперь Оля жила в маленьком городке, работала санитаркой, жила в общежитии, в комнате с узким окном и старым шкафом. Она вставала по будильнику, мыла полы, меняла простыни, говорила коротко и редко. Никого не подпускала, избегала разговоров о прошлом. Жизнь шла на автомате, как будто она стала тенью себя прежней.
В один прохладный весенний вечер она увидела мальчика на лавочке в сквере. Он сидел сжавшись, будто хотел исчезнуть. Худой, с грязными щёками, в одежде, которая была ему велика, он смотрел куда-то вниз, не поднимая глаз.
Оля подошла осторожно, не спеша. Села на край лавочки, оставив между ними немного воздуха, чтобы не напугать.
«Ты почему один?» — спросила она мягко. Мальчик вздрогнул, но не убежал.
«Как тебя зовут?» — добавила она. Голос её был тихим, почти материнским, хотя она сама давно забыла, как это — быть тёплой.
Он шепнул, не поднимая глаз:
«Кирилл».
И после паузы, словно признавался в преступлении, добавил:
«Я от Ваньки сбежал. Он дерётся». Слова высыпались сбивчиво, он вздохнул, будто воздуха не хватало. «Он… он всех бьёт… я не хочу обратно».
Постепенно Кирилл рассказал: сначала была тётя Таня, потом она выгнала.
«Сказала: катись куда хочешь… мама ей не платит…»
Он потерялся, ночевал в заброшенном доме с другими детьми, голодал, мёрз. Оля слушала и чувствовала, как в груди поднимается знакомое — не жалость даже, а ответственность, та самая, из-за которой она всегда бралась за невозможное.
Она сказала:
«Пойдём ко мне? У меня тепло… и поесть найдётся».
Кирилл посмотрел на неё настороженно — и кивнул. Потом тихо взял её за руку, будто проверяя, настоящая ли она.
Дома она поставила на плиту суп, отмыла его, дала чистую футболку. Он уснул на старом кресле-кровати, свернувшись калачиком. Оля стояла рядом долго и смотрела, как он дышит. И внутри что-то щёлкнуло: она больше его не отпустит.
Оля понимала: по-хорошему нужно звонить в полицию, сообщать в опеку, оформлять всё “как положено”. Но она боялась — не за себя, за него. Боялась, что Кирилла заберут в приют, что он снова окажется среди чужих людей и снова убежит.
Поэтому она решилась на риск: оставить мальчика у себя хотя бы на время. “Потом разберусь”, — пообещала она сама себе. А пока просто не могла отпустить — впервые за долгое время рядом с ней был кто-то живой, нуждающийся именно в ней.
На следующий день он уже знал, где лежат ложки, сам наливал компот и, когда Оля возвращалась с работы, встречал её взглядом у двери. В комнате появились звуки, шаги, детский смех.
Оля ловила себя на мысли: как она раньше жила без него? Забот стало больше — стирка, еда, бытовые мелочи, — но эта нагрузка была не тяжестью, а странным исцелением.
А Кирилл радовался мелочам так, будто это чудо. Книжка вызывала у него восторг, маленькая машинка — целый праздник, а фломастеры он держал бережно, как сокровище.
— Можно я нарисую тебе дом? — спрашивал он, и Оля кивала.
Однажды он обнял её крепко, прижался щекой и сказал: «Спасибо, тётя Оля». Потом, смутившись, чмокнул в щёку и прошептал: «Я тебя люблю».
Его щёки порозовели, глаза стали живыми, с огоньком. Оля отвернулась к окну, чтобы он не увидел, как она дрогнула — и как по щеке скатилась слеза.
Оставить его было не с кем, и она начала брать Кирилла на дежурства. В больнице он сидел тихо: играл в подсобке, рисовал, иногда засыпал на стуле, укрывшись её курткой. Коллеги не ворчали — только переглядывались и кивали с пониманием. А Оля чувствовала: она больше не одна.
В один из поздних вечеров в приёмный покой влетели люди... Каталка грохнула о порог — на ней лежал молодой мужчина: бледный, мокрый от пота, лицо перекошено болью, пальцы судорожно цепляются за простыню. Он стонал так, будто его резали изнутри, и даже санитарки, привыкшие ко всему, тревожно переглянулись.
Дежурный терапевт метался по коридору, будто впервые оказался один на один с чужой бедой.
— Хирурга нет… в отъезде! — хрипло повторял он, набирая номера. — Да, экстренно… нет, ждать нельзя… как это “занято”?
Ответы были одинаковые: «мест нет», «операционные заняты», «везите куда хотите».
Оля как раз шла мимо с ведром и тряпками — и остановилась, словно её кто-то окликнул. Ей хватило одного взгляда: напряжённый живот, серое лицо, дрожащие губы. Внутри щёлкнуло то, что целый год было задавлено, — врач проснулся мгновенно, без предупреждения.
Она подошла ближе, не спрашивая разрешения, и наклонилась над пациентом.
— Сколько времени болит?
Мужчина с трудом выдавил:
— С ночи… хуже…
Оля подняла глаза на терапевта:
— Это уже не “просто аппендицит”. Начинается перитонит. Медлить нельзя. Здесь счёт на минуты.
Терапевт вспыхнул, будто её слова задели его за живое.
— Ты кто такая? Санитарка? — почти крикнул он. — Иди к швабре, не лезь! Здесь врачи работают!
В его голосе звучало не сомнение — презрение: к форме, к должности.
Оля почувствовала, как кровь резко прилила к лицу. Она молча сорвала с себя халат, будто скинула ненужную оболочку, осталась в простой рубашке.
— Я не “санитарка”. Я хирург, — произнесла она ровно и шагнула в операционную, будто возвращалась туда, куда давно запретила себе вход.
Она остановилась посреди суеты и сказала так, что даже шум на секунду стих:
— Если никто не возьмётся — оперировать буду я. Вы его потеряете, если промедлите еще 10 минут.
В её голосе не было истерики — только холодная ясность. Именно так говорят люди, которые привыкли держать ситуацию в руках. Через минуту в приёмное отделение прибежали главврач и администраторы: белые халаты, напряжённые лица, вопросы вперемешку с приказами.
— Кто разрешил? Что происходит?
— Пациент тяжёлый!
— Хирурга нет!?
Они смотрели на Олю так, будто не могли решить, кто она сейчас: санитарка или единственный шанс. Главврач задержал на ней взгляд — внимательный, без лишних эмоций. Оля стояла прямо, не оправдываясь.
— Я знаю, что делаю, — сказала она тише. — Дайте операционную и анестезию. Остальное — на мне.
Через несколько минут она снова была у стола, будто и не было этого пропущенного года. Перчатки, инструменты, короткий кивок анестезиологу. Движения — точные, выверенные; взгляд — ясный и жёсткий. В операционной установилась та особая тишина.
Когда брюшную полость раскрыли, сомнений не осталось: Оля была права. Начиналось самое опасное — то, что быстро развивается и убивает. Ещё немного, и шансов бы уже не осталось. Оля работала быстро, но без суеты — спокойно, точно, как человек, который знает что делает.
Пациента вывезли из операционной живым. Затем — в палату, уже без угрозы неминуемого ухудшения. Персонал облегчённо выдохнул, кто-то тихо прошептал:
— Не верится…
Терапевт стоял у стены и не находил слов — только упрямо отводил глаза.
А Оля просто вымыла руки и вернулась к своей тележке. Без пафоса, без ожидания благодарности. Подняла ведро так, будто ничего необычного не произошло. Она сказала тихо, почти буднично:
— Жив — и хорошо.
Утром главврач вызвал её в кабинет. Он был напряжён, но говорил спокойно:
— Садитесь.
Оля осталась стоять — будто боялась.
— Почему вы скрыли, что были хирургом? — спросил он прямо.
В голосе звучали и удивление, и настороженность. Оля опустила глаза:
— Потому так… проще.
Главврач помолчал, потом сказал, словно заранее извиняясь:
— Я связался с вашей прежней клиникой. Хотел понять, кто вы. И мне ответили.
Оля почувствовала, как внутри всё сжалось — будто кто-то снова надавил на старую боль.
— Сергей Иванович теперь заведующий хирургией, — произнёс он, словно между делом, но для неё это прозвучало как удар лезвием.
Внутри что-то щёлкнуло: она представила как он поднялся, окреп, оброс “весом”, кабинетами и благодарностями, а она так и осталась человеком без фамилии — санитаркой, живущей в общаге.
— Отзыв о вас… плохой, — продолжил главврач и, будто оправдываясь, отвёл глаза к окну. — Понимаете… мы маленькая больница. Нам нельзя ссориться с влиятельными коллегами. В нашей сфере всё держится на связях.
Он говорил осторожно, запинаясь, словно сам не верил в то, что произносит, и ему было неловко за каждое слово.
— Значит, он всё ещё портит мне жизнь, — сказала она негромко. — Лицемер…
Пауза затянулась, потом он всё-таки выдохнул:
— Мне жаль. Вам придётся уйти.
Оля резко подняла голову.
— Но я ведь санитарка! — голос у неё дрогнул, но она держалась. — Я не просила должности, не претендовала ни на что. Я просто спасла человека!
Она произнесла это так искренне, словно до последнего не могла поверить, что добро в этих стенах может стать причиной изгнания. Главврач развёл руками — привычный жест человека, который умывает руки раньше, чем испачкается.
— Вы проявили себя. Шила в мешке не утаишь. А пациент Максим идёт на поправку… мы переводим его в другую клинику. Но вам придётся уйти.
На улице холодный воздух ударил ей в лицо, будто пытался привести в чувство. Снова — без работы. Снова — пустота впереди. Но дома её ждал Кирилл, и только это удерживало Олю от отчаяния. Она шла и упрямо повторяла про себя одно и то же: ради него… ради него…
На следующий день она купила газету и долго листала объявления, вглядываясь в каждую строчку, как в шанс выбраться. «Требуется…», «срочно…», «оплата…». Всё было предельно просто: нужны деньги — на еду, на жильё, ребёнку на обувь, тетрадки, лекарства. Надо было зацепиться хоть за что-нибудь.
Через трое суток она устроилась сторожем и дворником на ночную смену. Работа была тяжёлая и унизительная: пальцы мёрзли, спина ломила, ноги гудели от усталости. Но Оля терпела.
Кирилл встречал её у двери, обнимал, болтал без умолку, смешил, показывал рисунки.
— Мама Оля, смотри, это мы! — гордо говорил он.
И Оля ловила себя на том, что улыбается. Он держал её на плаву — просто тем, что был рядом.
Тем временем Максим в платной клинике быстро шёл на поправку. Хороший уход, чистая палата, спокойные врачи — всё было как надо. И всё же он понимал: спасли его не там. Его вытащили в последний момент — в той маленькой больнице, в провинциальной операционной. Мысль о женщине, которая взяла ответственность на себя, не отпускала.
Через месяц он пришёл туда уже на ногах и первым делом подошёл к регистратуре.
— Скажите, кто меня оперировал? Я обязан ей жизнью…
В голосе звучала не вежливость, а необходимость — будто он не мог спокойно жить, пока не найдёт этого человека.
Главврач только развёл руками:
— Оля больше у нас не работает.
Максим молча кивнул — и в этот момент понял, что просто так не отступит. Он её найдёт.
В коридоре появилась Зинаида Михайловна — пожилая медсестра. Она внимательно посмотрела на Максима, словно сразу поняла, зачем он пришёл.
— Вы Олю ищете? — спросила она негромко. — Она заслуживает благодарности. Я знаю где она живет.
Она назвала ему адрес. Максим машинально достал деньги, но Зинаида покачала головой:
— Не нужно. Вы попросили — я помогла.
Максим убрал купюры и тихо попросил:
— Тогда скажите… почему она ушла. Я должен понимать.
Зинаида говорила негромко и всё время оглядывалась, будто боялась лишних ушей. Рассказала, насколько знала.
Максим слушал молча, и внутри у него только крепло одно чувство — уважение и злость за такую несправедливость.
Оля вернулась домой в семь утра после смены — уставшая, но собранная. Кирилл ел кашу и строил башню из кубиков. Вскоре он уснул и дом притих. Вдруг в дверь постучали. Оля напряглась: стук был чужой. Она открыла.
На пороге стоял Максим с букетом.
— Это вам, — сказал он быстро, будто боялся, что дверь сейчас захлопнут. — Спасибо Вам. За жизнь...
Оля тут же прошептала:
— Тише… ребёнок спит.
Эти слова смутили Максима ещё сильнее.
Она пригласила его в комнату и поставила чайник. Никаких попыток понравиться, никакого кокетства. Максим огляделся и спросил осторожно:
— У вас… сын?
— Да... Но всё непросто.
Максим замолчал на секунду, потом тихо произнёс:
— Кирилл…
Оля резко подняла глаза:
— Что?
— У меня тоже сын Кирилл, — признался он, и голос дрогнул. — Я потерял его. Несколько месяцев назад.
Оля обожглась чаем, резко втянула воздух и прикусила губу, чтобы не выдать себя.
Максим заговорил дальше. Он подбирал слова, было видно: ему больно даже произносить это вслух.
— Жена… Наташа… ушла и увезла ребёнка. Мы ругались, я много работал… а потом она просто исчезла. Молчком. И Кирилла забрала.
Он посмотрел на Олю.
— Она врач. Анестезиолог. Карьера для неё всегда была важнее. В итоге она оставила сына дальней родственнице… и пропала.
Оля прищурилась. Внутри всё похолодело — было слишком много совпадений.
— Я нашёл ту родственницу, — продолжил Максим. — Но там… бал полный маразм... Она уже ничего не помнит. Смотрит и говорит: “не знаю, не было”.
Он сжал пальцы в кулак, потом разжал.
— Я искал Кирилла везде: писал заявления, околачивал пороги… пока однажды мне стало плохо. Приступ. Я просто упал на улице. Так и оказался на той каталке.
Оля тихо переспросила, будто до конца не верила:
— Наташа… анестезиолог?
Максим кивнул. И Оля вдруг засмеялась — негромко, нервно, без радости. Это был смех от шока, от нелепого совпадения, от того, как странно иногда всё складывается. Она выдохнула и сказала:
— Тогда… послушайте меня.
Она глубоко вдохнула и рассказала всё: как увидела мальчика на лавочке, как он был голодный и грязный, как она просто не смогла его оставить.
— Я стала ему… мамой, — произнесла она тихо.
Оля повела Максима за ширму, где стояла детская кроватка.
— Только тихо, — попросила она одним жестом.
Максим подошёл осторожно, будто боялся, что всё это исчезнет, если он сделает лишний шаг. Увидел спящего Кирилла — и медленно опустился на колени. Слёзы потекли сами, без звука. Он старался дышать тише, чтобы не разрушить момент.
Потом он сжал руки Оли и прошептал:
— Я… я вам обязан всем.
Оля спокойно качнула головой:
— Мне не нужно “всё”. Мне нужен отец для Кирилла. Настоящий.
Кирилл проснулся, потёр глаза, увидел Максима — и словно вспыхнул.
— Папа! — выкрикнул он и рванулся к нему.
Максим подхватил сына и прижал так крепко, будто боялся снова потерять. Кирилл обнимал его отчаянно, цеплялся за шею, и оба плакали — уже не скрываясь. Когда Максим осторожно сказал:
— Собирайся, поедем…
Кирилл нахмурился и твёрдо заявил:
— Я без мамы Оли не пойду.
Оля на секунду закрыла глаза. И поняла: теперь она часть их жизни.
Через два дня переехали в загородный дом Максима — из общежития в просторные комнаты, в тишину сада, в дом, где можно было наконец просто жить, а не выживать.
Вскоре Олю ждал ещё один поворот судьбы.
Профессор Резин все это время продолжал искать Олю. Он поднял старые документы, подключил связи, добился пересмотра дела.
Когда поднялся шум появилась медсестра Тамара... Он дала показания. Рассказала честно — как увидела, что Сергей выдернул листы из карты и спрятал.
— Я молчала тогда… боялась, что и меня уволят...
Ее показания стали решающими. Следствие возобновили. На Сергея завели уголовное дело. Вскоре Олю восстановили, её имя очистили — клеймо “убийцы” исчезло, как будто его и не было.
Она приняла это спокойно. Без восторга, без театральной радости — просто выдохнула, как после долгой болезни.
Уже через полгода Сергей уже отбывал срок в колонии-поселении. Наташа сбежала от него, как только начался процесс. Бросила так же легко, как когда-то бросила Максима и сына.
А для Оли и Максима прошлое постепенно перестало быть главным. Они не жили местью. Им были важнее обычные утренние разговоры, смех Кирилла, чай на кухне, уютный дом и ощущение того, что теперь они есть друг у друга.
