– Ну наконец-то, я уж думала, навигатору конец, пока твои трущобы искала! У вас тут что, асфальт последний раз при Брежневе клали? Я пока проехала, думала, всю подвеску оставлю в этих ямах. Привет, дорогая, сто лет не виделись!
Женщина в дорогом кашемировом пальто песочного цвета, не дожидаясь приглашения, шагнула через порог, принеся с собой запах холодного осеннего воздуха и резкий, явно дорогой парфюм. Жанна, школьная подруга Ирины, всегда отличалась напором, но сегодня ее энергия казалась какой-то особенно разрушительной.
Ирина, вытирая руки о передник, смущенно улыбнулась. Она ждала эту встречу с трепетом и легким волнением. Они не виделись почти пять лет – Жанна уехала в столицу, удачно вышла замуж, как говорили общие знакомые, «поймала птицу счастья», и вот теперь, проездом в родном городе, решила навестить старую подругу.
– Привет, Жанночка! Проходи, проходи скорее. Да нормальная у нас дорога, просто ты, наверное, с непривычки. У нас тут тихо, спальный район, машины редко ездят, вот и не ремонтируют особо. Давай пальто, я повешу.
Ирина потянулась к роскошному кашемиру, но Жанна, брезгливо оглядев старенькую деревянную вешалку в прихожей, чуть замешкалась.
– Слушай, а плечиков у тебя нет? Оно же помнется на этих крючках. Вещь брендовая, жалко будет, если форму потеряет.
– Есть, конечно, сейчас принесу из шкафа, – засуетилась Ирина, чувствуя первый укол неловкости.
Пока она бегала за плечиками, Жанна успела оценить прихожую. Ее цепкий взгляд, подведенный модной нынче графитовой подводкой, скользнул по потертому линолеуму, по обоям в мелкий цветочек, которые клеили еще лет семь назад, и остановился на зеркале в простой пластмассовой раме.
– М-да, – протянула гостья, когда Ирина вернулась. – Время тут у тебя застыло, подруга. Я как будто в прошлое попала. Этот запах... Знаешь, такой специфический. Запах старых вещей и жареного лука.
Ирина почувствовала, как краска заливает щеки. Она с утра пекла пирог с капустой и мясом, старалась угодить, ведь Жанна в школьные годы обожала ее стряпню.
– Это пирог, Жанна. Твой любимый, с капустой. Я старалась, проветривала, но, видимо, вытяжка плохо тянет.
– Вытяжка? У тебя она вообще есть? – Жанна усмехнулась, скидывая модные ботильоны. – Ладно, веди, показывай свои хоромы. Тапочки не предлагай, я свои носки взяла, теплые. А то мало ли, полы холодные, да и гигиена... сама понимаешь.
Они прошли в гостиную. Ирина очень любила эту комнату. Здесь стоял большой диван, накрытый уютным вязаным пледом, который она связала сама долгими зимними вечерами. На стенах висели картины, вышитые крестиком, а в углу возвышалась «стенка» – добротная, вместительная, хоть и купленная еще в начале двухтысячных. Для Ирины это был символ уюта и стабильности. Но Жанна увидела совсем другое.
Она встала посреди комнаты, сложив руки на груди, и медленно повернулась вокруг своей оси, словно оценщик, решающий, стоит ли сносить здание или можно ограничиться капитальным ремонтом.
– Ира... – в голосе подруги звучало искреннее сочувствие, смешанное с ужасом. – Как ты здесь живешь? Это же депрессия в чистом виде.
– Почему депрессия? – тихо спросила Ирина, чувствуя, как радость от встречи начинает стремительно таять. – У нас тепло, светло. Диван удобный, мы с мужем вечером кино смотрим...
– Диван? – перебила Жанна, подходя к мебели и тыкая в нее наманикюренным пальцем. – Этому монстру место на свалке истории. Ты посмотри на обивку, она же морально устарела еще до того, как этот диван произвели. А этот плед... Самовяз? Господи, Ира, сейчас в магазинах столько стильного текстиля, зачем эти бабушкины кружева? Ты же молодая женщина, тебе всего пятьдесят, а обстановку развела, как будто тебе восемьдесят и ты готовишься к вечности.
– Мне нравится вязать, это успокаивает, – попыталась защититься Ирина. – И мужу нравится.
– Мужу нравится, потому что он слаще морковки ничего не ел, – безапелляционно заявила Жанна, усаживаясь в кресло, предварительно осмотрев его на предмет пыли. – Мужчину надо воспитывать, прививать ему вкус. А ты потакаешь его мещанству. Вот эта «стенка»... Ира, это же пылесборник! Она занимает половину комнаты, давит на психику. Сейчас в моде воздух, минимализм, скрытые системы хранения. А у тебя тут выставка хрусталя и старых книг. Кто сейчас читает бумажные книги? Все в планшетах.
Ирина посмотрела на свою библиотеку. Книги собирал еще ее отец, потом они с мужем покупали новинки. Каждая книга была другом, историей. Выкинуть их ради «воздуха» казалось ей кощунством.
– Мы читаем, – твердо сказала Ирина. – Жанна, давай не будем о мебели. Мы же не в «Квартирном вопросе». Расскажи лучше, как ты? Как Москва?
– Москва великолепна, – Жанна картинно взмахнула рукой, и бриллиант на ее пальце сверкнул в лучах тусклой люстры. – Жизнь кипит. Мы с Вадиком купили квартиру в центре, сейчас там ремонт заканчиваем. Дизайнера наняли из Италии, он нам такой проект сделал – закачаешься! Все в мраморе, умный дом, свет включается по хлопку. Я, когда к тебе ехала, думала, может, и тебе помочь? Ну, не деньгами, конечно, я знаю, ты гордая. Но советом. У меня остались контакты бригады, которая нам черновую отделку делала. Они для простых людей тоже работают, не очень дорого берут.
– Спасибо, Жанна, но нам не нужен ремонт. Мы два года назад обои переклеили, потолки побелили. Нас все устраивает.
– Побелили? – Жанна рассмеялась, и смех этот был колючим, неприятным. – Ира, потолки сейчас натягивают! Побелка – это прошлый век, это грязь, это трещины. Неужели у вас нет денег даже на самый дешевый натяжной потолок? Бедная ты моя... Я и не знала, что у тебя все так плохо.
Ирина сжала кулаки, пряча их в карманы передника. Ей хотелось сказать, что денег у них хватает. Что они с мужем регулярно ездят в санаторий, помогают сыну с ипотекой, что у них всегда полон холодильник качественных продуктов, а не полуфабрикатов. Что они живут по средствам и не берут кредиты ради «умного дома». Но оправдываться перед Жанной казалось унизительным.
– Пойдем на кухню, чайник уже вскипел, – сухо предложила она. – Пирог стынет.
На кухне "экзекуция" продолжилась. Жанна окинула взглядом кухонный гарнитур – скромный, но чистый, фасады «под дерево», столешница без царапин. На столе лежала клеенчатая скатерть с рисунком в виде лимонов.
– Ох, мамочки, – выдохнула гостья. – Клеенка. Ира, скажи честно, ты ее стираешь или новую покупаешь, когда она рвется? Это же антисанитария. Сейчас столько красивых салфеток под горячее, раннеры тканевые... А это – уровень привокзального буфета.
– Это практично, – Ирина поставила на стол чашки. Это был ее любимый сервиз, подаренный мамой на свадьбу. Тонкий фарфор с нежными незабудками. Она берегла его для особых случаев.
Жанна взяла чашку, повертела ее в руках, посмотрела на донышко.
– Дулево? Или Китай? А, вижу, советское клеймо. Ну, винтаж сейчас в тренде, хотя этот цветочек... Немного наивно, не находишь? Из такой посуды чай пить – только вкус портить. Чай должен играть в прозрачном стекле или в современном костяном фарфоре лаконичной формы. А тут – мещанство в чистом виде.
– Жанна, пей чай. Пирог попробуй, – голос Ирины стал совсем глухим.
Гостья отломила кусочек пирога вилкой, брезгливо понюхала.
– М-м-м, пахнет вкусно. Но ты знаешь, я мучное не ем. Глютен, дрожжи – это яд для организма после сорока. Ты бы тоже поаккуратнее с выпечкой, Ира. Я смотрю, ты поправилась. Вот эти твои халаты, передники – они же скрывают фигуру, ты расслабляешься. А женщина должна быть в тонусе. Вот посмотри на меня. Я в зале три раза в неделю, питание раздельное, нутрициолог личный. А ты себя запустила. И квартиру запустила. Все это взаимосвязано, понимаешь? Бардак в интерьере – бардак в теле и в голове.
– У меня в квартире не бардак! – не выдержала Ирина. – У меня чисто! Я мою полы каждый день, пыль вытираю!
– Чистота – это не когда грязи нет, – наставительно произнесла Жанна, отодвигая тарелку с нетронутым пирогом. – Чистота – это стиль. Это отсутствие визуального шума. А у тебя тут – шумная какофония. Вот эти магнитики на холодильнике... Зачем они? "Анапа 2010", "Геленджик 2015"... Это же пошлость. Это кричит о том, что слаще этих курортов ты ничего не видела. Убери их, ради бога, не позорься.
– Эти магниты привозил наш сын, когда был маленьким, и мы ездили на море всей семьей, – ледяным тоном отчеканила Ирина. – Каждый из них – это память о счастливом отпуске. О том, как мы были вместе, как смеялись, как ели кукурузу на пляже. Тебе этого не понять, Жанна. У тебя все стерильно, как в операционной. Умный дом, мрамор, дизайнер... А души нет.
Жанна удивленно приподняла идеально очерченную бровь.
– Ого, какие мы обидчивые. Я же тебе добра желаю! Я приехала, посмотрела свежим взглядом и говорю тебе правду, которую никто больше не скажет. Твои местные подружки, наверное, такие же клуши, живут в таких же "бабушатниках" и нахваливают друг друга. А я увидела мир, у меня вкус развился. Я хочу тебя вытащить из этого болота! Ты достойна большего, Ира! Почему ты себя так не любишь? Почему ты соглашаешься на эту убогость? Эта клеенка, этот старый диван, эти жуткие занавески в цветочек... Это же психология бедности! Ты программируешь себя на нищету!
Ирина встала из-за стола. Ей вдруг стало трудно дышать, словно дорогой парфюм Жанны вытеснил весь воздух из маленькой кухни. Она посмотрела на свою подругу – красивую, ухоженную, успешную. И совершенно чужую.
– Бедность, говоришь? – тихо спросила Ирина. – А знаешь, Жанна, бедность бывает разная. Бывает бедность кошелька, а бывает бедность души. Вот ты зашла ко мне и за полчаса не спросила ни слова о том, как я живу, что я чувствую, как мои дети, здоров ли муж. Ты говорила только о вещах. О тряпках, о мебели, о ремонте. Ты оценивала стоимость моего быта, а не ценность моей жизни.
– Ой, не надо этой философии для бедных! – фыркнула Жанна. – "Богатые тоже плачут", я это слышала. Только лучше плакать в "Мерседесе", чем в трамвае.
– Возможно. Но я не плачу, Жанна. Я счастлива. Я люблю свой дом. Мне нравится мой диван, потому что на нем удобно обнимать мужа. Мне нравится моя "стенка", потому что там хранятся книги, которые я люблю перечитывать. Мне нравятся мои магнитики, потому что они напоминают о солнце. А ты... Ты пришла в чужой монастырь со своим уставом. Ты оскорбила мой дом, мой труд, мою жизнь. Ты назвала всё, что мне дорого, "убогостью" и "хламом".
– Я назвала вещи своими именами! – Жанна тоже встала, и ее лицо пошло красными пятнами. – Я хотела тебе помочь! Растормошить тебя! А ты, вместо благодарности, встаешь в позу. Ну и сиди в своем болоте! Вяжи свои пледики, ешь свои пироги и толстей дальше!
– Я попрошу тебя уйти, – твердо сказала Ирина, глядя прямо в глаза бывшей подруге.
– Что? – Жанна опешила. – Ты меня выгоняешь? Из-за какой-то критики?
– Не из-за критики. А из-за отсутствия уважения. Ты перешла черту, Жанна. Ты забыла, что в гостях не указывают хозяевам, как им жить. И что дружба – это не соревнование кошельков. Уходи. И, пожалуйста, не надо мне больше звонить с советами. Мне не нужны ни твои бригады, ни твои дизайнеры.
Жанна нервно хохотнула, схватила свою сумочку – маленькую, но стоящую как вся кухонная техника Ирины.
– Ну знаете ли! Я к ней со всей душой, а она... Да пожалуйста! Оставайся в своей нищете! Я больше сюда ни ногой! Мне здесь дышать нечем, пылью воняет!
Они вышли в прихожую. Жанна демонстративно быстро натягивала ботильоны, что-то бормоча под нос про неблагодарность и провинциальную ограниченность. Ирина молча сняла с вешалки ее кашемировое пальто и протянула, стараясь не касаться рук гостьи.
– Прощай, Жанна. Счастливой дороги.
– И тебе не хворать, – бросила Жанна, запахиваясь в пальто. – Когда поймешь, что жизнь прошла мимо, не приползай ко мне жаловаться.
Дверь за ней захлопнулась с громким стуком, от которого жалобно звякнуло зеркало в пластмассовой раме.
Ирина осталась стоять в тишине прихожей. Сердце колотилось как бешеное. Ей было обидно, горько, на глазах наворачивались слезы. Слова Жанны, как ядовитые стрелы, застряли в сознании: "убогость", "бабушатник", "психология бедности".
Она медленно вернулась на кухню. На столе стоял нетронутый чай и надкушенный кусок пирога. Аромат выпечки, который раньше казался таким уютным, теперь смешался с остаточным шлейфом тяжелых духов Жанны, создавая тошнотворную смесь.
Ирина подошла к окну и открыла форточку настежь. Холодный осенний ветер ворвался в кухню, выдувая чужой запах, очищая пространство. Она глубоко вдохнула.
Взгляд упал на магнитик с надписью "Анапа". Ирина вспомнила тот год. Сыну было десять, он научился плавать. Муж тогда выиграл в тире плюшевого медведя для нее. Они ели арбуз прямо на балконе съемной комнатушки, и сок тек по локтям, и они хохотали до коликов. Это было абсолютное, чистое счастье. Разве может мраморный пол заменить это воспоминание?
Ирина решительно взяла тарелку с пирогом Жанны и выбросила кусок в мусорное ведро. Затем вымыла чашку, ту самую, с незабудками, тщательно, до скрипа, словно смывая с нее липкие слова осуждения.
Она огляделась. Да, ремонт не евро. Да, мебель не из Италии. Но каждая вещь здесь была на своем месте, каждая вещь была любима и служила верой и правдой.
Вечером с работы пришел муж.
– М-м-м, пирогами пахнет! – с порога заявил он, обнимая Ирину. – А чего такая грустная? Приходила эта твоя... мадам из столицы?
– Приходила, – Ирина уткнулась носом в плечо мужа, вдыхая родной запах – машинного масла, табака и одеколона "Шипр".
– И что? Опять учила жизни?
– Учила. Сказала, что мы нищие и живем в болоте. Что диван надо выкинуть, а меня – переделать.
Муж отстранился, заглянул ей в глаза и улыбнулся – теплой, настоящей улыбкой, от которой вокруг глаз собирались лучики морщинок.
– Ну, диван мы не выкинем, он еще нас с тобой переживет. А тебя переделывать... Только портить. Ты у меня самая лучшая. И дом у нас самый лучший. Знаешь почему?
– Почему?
– Потому что меня сюда тянет. Я с работы иду и думаю: скорей бы домой, к Иришке, к чаю, к нашему дивану. А если бы тут был музей с мрамором, я бы, наверное, боялся тапочки снять. Плюнь ты на нее, Ир. У богатых свои причуды, а нам и так хорошо.
Ирина улыбнулась. Тяжесть окончательно ушла с души.
– Садись ужинать, – сказала она. – Я тебе самый большой кусок пирога оставила.
В тот вечер они долго сидели на кухне, пили чай из сервиза с незабудками, обсуждали планы на выходные – хотели поехать на дачу, укрывать розы на зиму. И Ирина поняла одну простую истину: дом – это не стены и не мебель. Дом – это место, где тебя не оценивают, где тебя принимают любым, где тепло и безопасно. И никакая Жанна со своими итальянскими дизайнерами не сможет отнять у нее это чувство.
Номер Жанны она заблокировала на следующий день. Без злости, просто спокойно нажала "в черный список". Потому что в ее доме, в ее жизни и в ее телефоне не должно быть места для людей, которые приносят с собой холод, даже если они одеты в очень дорогой кашемир.
Друзья, цените свой уют и не позволяйте никому навязывать вам чужие стандарты счастья. Если история нашла отклик в вашем сердце, подписывайтесь на канал и ставьте лайк, мне будет очень приятно.