Надю у нас все знают. Идешь мимо школы - всегда она там, в палисаднике, с цветами возится. Женщина она тихая, интеллигентная, голос не повысит, даже если хулиган какой стекло разобьет. Вся она какая-то... прозрачная, светлая. Как ваза хрустальная, что в серванте стоит - красивая, но тронуть страшно.
Жила она одна долго. Ждала. Вся деревня знала, кого ждет - Андрея своего. Первая любовь, школьная парта, записки в промокашках. Уехал он двадцать лет назад, жизнь красивую искать. А Надя осталась. И замуж не шла, хотя сватались к ней - и агроном наш, и ветеринар из района. «Не мое, - говорила, - сердце занято».
И ведь дождалась.
Вернулся Андрей осенью. Побитый жизнью, седой, с потухшим взглядом. Бизнес в городе лопнул, жена молодая хвостом вильнула, квартиру отсудила. Пришел он к Наде с одной сумкой спортивной.
Я тогда как раз мимо шла, видела. Стоит он у калитки, голову опустил, мнет в руках кепку. А Надя на крыльцо вышла. В шали пуховой, ветер волосы треплет. Смотрела на него минуту, не шелохнувшись. Я думала - прогонит. Столько лет ни слуху ни духу, а тут явился - нате вам, здрасьте, любите меня, несчастного.
А она калитку открыла. Молча. И рукой махнула - заходи, мол.
Зажили они.
Знаете, бабы в деревне шептались: «Дура Надька, приняла неудачника». А я к ним заходила давление мерить - и видела другое. Видела, как Андрей на нее смотрит. Как на икону. Он ведь, мужик-то, не плохой. Просто запутавшийся.
Руки у него золотые оказались. За месяц дом преобразил: крыльцо перебрал, ставни резные сделал, в доме пахнуть стало свежей стружкой и лаком. Надя расцвела. Вот правда говорят - любовь лучше любого ботокса. Глаза сияют, румянец, походка легкая. Идет по улице, под руку его держит, и гордость в ней такая тихая: «Мой. Вернулся».
Счастье их было хрупким, но настоящим. Вечерами чай пили на веранде, он ей вслух читал - представляете? А она носки ему вязала. И такая тишина благостная над их домом стояла, что, казалось, ангелы там ночуют.
Только вот недолго музыка играла.
Случилось это аккурат под Новый год. Я тогда дежурила в медпункте, отчеты писала. Прибегает Надя. Лица на ней нет, губы белые, руки трясутся так, что пуговицу на пальто расстегнуть не может.
- Семёновна, - говорит, - дай корвалолу. Сердце колотится, сейчас выпрыгнет.
Я её усадила, капель накапала, воды дала.
- Что, - спрашиваю, - Андрей запил? Или обидел?
- Нет, - мотает головой. - Андрей золотой. Отец его... Матвей Кузьмич.
У меня аж холодок по спине прошел. Матвея Кузьмича я знала хорошо. Страшный человек. Властный, жестокий. Всю жизнь начальником на стройке, привык людьми как кирпичами ворочать. Жену в могилу загнал придирками: то суп не досолила, то рубашку не так погладила. Сына, Андрея, из дома выгнал, когда тот не в строительный пошел, а в «какую-то торговлю».
- Что Матвей? - спрашиваю. - Он же в районе живет, в трешке своей генеральской.
- Инсульт, - выдыхает Надя. - Парализовало правую сторону. Речь отнялась, ноги не ходят. Соседи позвонили, Андрей поехал... В общем, забираем мы его. Сюда.
Я очки сняла, протираю, а сама слова подбираю.
- Надя, - говорю, - ты подумала хорошо? Это ж не котенок. Это лежачий больной. Да еще с таким характером... Он же тебя в молодости, помнишь, как называл? «Моль бледная». Ненавидел он тебя.
- Помню, Семёновна, - она стакан сжала так, что костяшки побелели. - Всё помню. Но Андрей сказал: «Отец же. Не брошу». А я... Я не могу сказать «нет». Как я мужу в глаза смотреть буду? Семья ведь. В горе и в радости.
Привезли деда Матвея через два дня. На «Скорой».
Санитары, здоровые ребята, матерились, пока носилки в дом заносили. Узко, неудобно. Матвей Кузьмич лежал на носилках, похожий на старого, подбитого коршуна. Лицо после удара перекосило, рот набок съехал, один глаз полузакрыт, а второй... Второй горел таким яростным огнем, что страшно становилось. Живой, злобный глаз, в котором ни капли смирения, только ненависть ко всему, что движется.
Поселили его в зале - самой большой и светлой комнате. Кровать Андрей купил специальную, с бортиками. Телевизор поставили, тумбочку.
- Ну вот, батя, - говорит Андрей, утирая пот со лба. - Дома ты теперь. Будем лечиться. Надя уколы ставить умеет, она у нас легкая рука.
Дед скосил глаз на Надю. И вдруг, собрав силы, плюнул. Смачно так, густо. Прямо ей под ноги, на чистый половичок, который она вчера весь вечер вязала.
- П-п-приживалка... - прохрипел он. Язык заплетался, но понятно было каждое слово. - Дождалась... к-квартиры моей... захотела...
Андрей покраснел как рак:
- Папа! Ты что такое несешь?!
А Надя ничего. Только побледнела еще больше, нагнулась молча и начала вытирать. Тряпкой. Стоя перед ним на коленях.
Вот тогда я и поняла: беда в дом пришла. Большая беда.
Начались их будни. И превратился их тихий, пахнущий стружкой рай в филиал ада на земле.
Матвей Кузьмич, хоть и не ходил, а власти над домом взял больше, чем здоровый.
Днем он спал, набирался сил. А ночью начинались «концерты».
Часа в два ночи, когда сон самый сладкий, раздавался стук. У него палка была, трость с набалдашником, он ею в стену бил или по полу.
- Воды-ы-ы! - орал он дурным голосом. - Пить дайте, ироды! Засушили деда!
Надя вскакивала, бежала с кружкой. Он делал глоток и выплескивал остальное ей на ночнушку.
- Теплая! Ты мне мочу принесла?! Холодной давай, с колодца!
Андрей сначала бегал сам. Пытался урезонить, уговорить. Но отец на сына смотрел с презрением:
- Подкаблучник! Тряпка! Бабу унять не можешь! Она ж меня травит! Ты посмотри, что она в суп сыпет! Я видел, она порошок сыпала!
Андрей приходил на кухню, руки трясутся, закуривает одну за одной.
- Надь, ну потерпи. Ну больной же человек. Сосуды, мозг... Он не со зла.
- Не со зла? - переспрашивала Надя тихо. - Он вчера, пока я ему памперс меняла, ущипнул меня так, что синяк черный. И смеялся. Осознанно смеялся, Андрей.
Но самое страшное было не это. Самое страшное - запах.
Знаете, как пахнет в доме, где лежит тяжелый больной, который не хочет мыться? Это сладковатый, тошный запах распада, мочи, лекарств и старческого пота. Надя мыла полы три раза в день. Проветривала до ледяного сквозняка. Жгла ароматические палочки. Но запах въелся в стены, в шторы, даже в еду.
Андрей стал задерживаться в мастерской. Раньше бежал домой, а теперь - то заказ срочный, то инструмент наточить надо. Придет поздно, поест наспех, глаз не поднимая, и спать. На диванчик в кухне - «чтобы к отцу поближе, если позовет», а на деле - сбегал он из супружеской спальни. От запаха, от Надиных усталых глаз, от немого укора в них.
Я заходила к ним делать деду уколы - витамины, сосудистые. Надя менялась на глазах. Из хрустальной вазы она превращалась в серую, пыльную бутылку. Волосы тусклые, собраны в пучок, под глазами круги, как у панды. Руки - красные, шершавые от бесконечной стирки и дезинфекции.
Как-то сидим мы с ней на кухне. Она картошку чистит, а руки дрожат, нож соскальзывает.
- Валентина Семёновна, - говорит шепотом, чтобы Андрей в мастерской не услышал. - Я грех на душу беру. Я иногда смотрю на подушку... и думаю: вот положить бы ему на лицо. На минутку. И всё. Тишина.
Она бросила нож, закрыла лицо руками и заплакала. Глухо так, страшно, без слез почти, одни спазмы.
- Я ненавижу его, Валентина Семёновна. Господи, как я его ненавижу. И себя ненавижу за это. Я же учительница. Я же Достоевского детям читала, о милосердии говорила... А внутри у меня — чернота.
- Поплачь, девка, поплачь, - глажу её по спине, а там позвонки торчат, похудела - жуть. - Не святая ты. Живая. Андрей-то помогает?
- Помогает... - горько усмехнулась она. - Деньги дает. Памперсы покупает. А сам к нему заходит раз в день - «Привет, батя, как дела?» - и бежать. Брезгует он, Семёновна. Родным отцом брезгует. А я мыть должна.
Развязка наступила в феврале. В тот день морозы стояли лютые, птицы на лету мерзли.
Надя готовилась к аттестации. Учителя знают, что это такое - папки, планы, отчеты за пять лет, открытые уроки. Для нее это было важно. Это была та ниточка, которая держала её в нормальном мире, где она не сиделка, а Надежда Петровна, уважаемый педагог.
Она разложила бумаги в зале, на большом столе, подальше от кровати деда. Сортировала весь вечер. Потом убежала в магазин - хлеб кончился. Андрей во дворе снег чистил, лопатой скреб.
Дед Матвей вроде дремал.
Вернулась Надя через полчаса. Входит в дом - а там гарью пахнет. Дым сизый по потолку плавает.
Она кинулась в зал.
Печка-голландка открыта, угли светятся. А на полу, перед печкой, пустые папки валяются.
Матвей Кузьмич не дремал. Он, оказывается, тренировался. Подтягивался на здоровой руке, пересаживался в кресло-каталку, что у кровати стояла. Тихо, как партизан.
Подъехал к столу. И всё, до чего дотянулся - планы, конспекты, детские сочинения, методички, которые Надя ночами писала, - всё в топку.
Когда Надя вбежала, он сидел в кресле, держал в руке последний лист - грамоту её почетную за победу в конкурсе «Учитель года».
Увидел её. Улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой кровь в жилах стынет. И медленно, глядя ей в глаза, бросил грамоту в огонь. Бумага вспыхнула, свернулась черным лепестком и улетела в трубу.
- Ты... - прошептала Надя. Ноги у нее подкосились, она прямо на пол села, в мокрых сапогах.
- Зачем?..
- Учи-и-илка... - прохрипел дед с торжеством. - Бумагомарака... Думала, самая умная? Жизни меня учить?.. Вот тебе... наука.
Вбежал Андрей. Увидел дым, отца в кресле, Надю на полу.
- Что?! Пожар?!
Надя подняла на него глаза. В них не было слез. Там была такая бездна, что Андрей попятился.
- Он сжег, - сказала она голосом, в котором не было ничего живого. - Он всё сжег, Андрей. Мою работу. Мою жизнь.
Андрей кинулся к отцу:
- Батя! Ты что натворил?! Ты совсем из ума выжил?!
Матвей Кузьмич откинулся на спинку, закрыл глаза и... засмеялся. Мелким, дребезжащим смехом. Ему было хорошо. Он победил. Он доказал, что он здесь хозяин, что он может уничтожить их мирок одним движением здоровой руки.
В ту ночь Надя ушла спать в холодную баню. Андрей стучал, просил, умолял:
- Надя, не дури! Замерзнешь! Ну прости ты его, маразм же, больной человек! Я завтра замок на дверь в его комнату поставлю!
Она не открыла.
А утром я нашла её в школе. Она сидела в пустом классе и смотрела на доску.
- Семёновна, - сказала она мне тогда. - Я приняла решение. Я ставлю условие. Или интернат, или я ухожу. Я больше не могу. Я кончилась.
Вечером был разговор. Тяжелый, тягучий.
- В интернат?! - кричал Андрей. - Отца?! Чтобы вся деревня пальцем тыкала? Чтоб говорили, что сын отца родного в богадельню сдал? Нет, Надя. Никогда. Это мой крест.
- Твой? - тихо спросила Надя. - А несет его кто? Кто горшки выносит, Андрей? Кто блевотину подтирает? Ты? Ты только «здравствуй, папа» говоришь.
- Я деньги зарабатываю! - ударил он кулаком по столу. - Я мужик! А бабье дело - уход! Ты знала, на что шла!
Вот оно. Вылетело. «Бабье дело».
Надя посмотрела на него долго-долго. Встала.
- Хорошо, Андрей. Я тебя услышала.
И осталась. Не ушла. Только что-то в ней умерло в тот вечер. Окончательно.
Матвей Кузьмич прожил еще два месяца. Уходил он тяжело, в апреле, когда за окном уже звенела капель и воробьи дрались за крошки.
Пневмония. Легкие отекали, он задыхался.
Эти два месяца Надя была роботом. Она делала всё идеально: кормила, мыла, переворачивала, чтобы пролежней не было. Но она с ним не разговаривала. И с Андреем почти не говорила. «Да», «нет», «хлеб купи».
В последнюю ночь дед затих. Хрипы прекратились, дыхание стало поверхностным.
Андрей сидел рядом, держал отца за руку, плакал.
- Батя, держись... Не уходи…
Надя стояла у окна, смотрела в темноту.
Вдруг Матвей открыл глаза. Ясные, чистые. Болезнь отступила перед ликом смерти.
Он посмотрел на сына.
- Андрюха... - шепнул. - Живи... Дом береги…
Потом перевел взгляд на Надю. Поманил пальцем.
Андрей подтолкнул её:
- Подойди, Надя. Проститься хочет. Может, покаяться.
Надя подошла. Лицо каменное. Наклонилась.
Старик смотрел на нее в упор. И вдруг в его глазах вспыхнула последняя искра - не злобы даже, а какого-то злого торжества.
Он собрал слюну во рту - мало её было, пересохло всё, но постарался. И плюнул. Слабо, слюна потекла по подбородку, но попытка была.
- Не... сломалась... - прохрипел он. - С.ка…
И умер.
Андрей этого не видел - он в ногах стоял, лицо в ладони спрятал. Он услышал только последний вздох.
- Всё? - спросил он, подняв голову.
- Всё, - сказала Надя.
Взяла полотенце, вытерла лицо старику. Потом себе. Спокойно так. Будто пыль стряхнула.
Похоронили пышно. Поминки на всю деревню, памятник гранитный. Андрей ходил героем - скорбящим сыном, исполнившим долг до конца. Соседи сочувствовали, Надю хвалили: «Святая женщина, так за свекром ходила!»
Прошло сорок дней. Лето вступило в права. В лесу земляника пошла - крупная, сладкая.
Андрей ожил. Словно и не было этого кошмара.
- Надька! - кричит он как-то утром с крыльца. - Собирайся! В лес пойдем, за ягодой! А вечером шашлык пожарим, винца выпьем. Заживем теперь!
Я как раз к ним зашла, проведать. Надя сидела на кухне, перебирала гречку.
- Не пойду я, Андрей, - говорит.
- Да брось ты киснуть! - он входит, веселый, пахнет одеколоном. - Всё прошло! Забыли! Мы ж молодцы, выдержали. Теперь для себя пожить можно. О ребенке подумать...
Надя подняла голову. И я увидела её глаза.
Они были как выжженная степь. Пустые.
- О ребенке? - переспросила она. - Андрей, ты правда ничего не понимаешь?
- Чего не понимаю? - он улыбку стер.
- Я пустая, Андрей. Твой отец вычерпал меня до дна. А ты... ты стоял рядом и смотрел. Ты позволил ему меня уничтожить. Ради своего спокойствия. Ради того, чтоб перед людьми чистеньким быть.
- Я не мог его выгнать! Это отец!
- Мог. Ты мог нанять сиделку. Ты мог отправить его в платный пансионат, условия там хорошие. Ты мог, в конце концов, сам за ним горшки носить, раз это ТВОЙ отец. Но ты предпочел бросить под него меня. Как кость собаке. Чтобы он меня грыз, а тебя не трогал.
Андрей побагровел:
- Да ты... Да как у тебя язык поворачивается?! Я тебе дом построил! Я тебя принял, старую деву!
- Вот, - кивнула Надя. - Вот теперь я слышу голос Матвея Кузьмича. Он в тебе, Андрей. Он никуда не ушел. Он поселился в тебе. И я не хочу жить с его копией.
Она встала, высыпала гречку обратно в банку. Аккуратно так, зернышко к зернышку.
- Я ухожу, Андрей.
- Куда?! Кому ты нужна в сорок пять лет?!
- Себе нужна, - ответила она.
И ушла.
Взяла тот же чемоданчик, с которым Андрей пришел. И ушла на автобусную остановку.
Сейчас она в городе живет. Работает в частной школе, репетиторством занимается. Я видела её фото в соцсетях (внучка показывала). Выглядит хорошо. Стрижка, макияж. Улыбается.
Только вот глаза... Даже на фото видно - холодные они. Нет в них больше того тепла, той жертвенности, что раньше была. Железная леди стала.
А Андрей спился. Быстро, за год. Живет один в том большом доме. Сад бурьяном порос, ставни перекосились. Ходит он по деревне злой, небритый, и всем рассказывает, какая Надька стерва - бросила его, героя, после того как он отца схоронил. И знаете, что страшно? Он ведь говорит фразами отца. Теми же словами, с той же интонацией.
Старик все-таки победил. Он съел их счастье, переварил и выплюнул.
Вот сижу я сейчас и думаю: а стоило ли оно того?
Нас ведь как учили: «Терпи, воздастся». «Семья - это главное». «Бросить старика - грех».
Всё правильно учили. Красиво.
Только где та грань, мои дорогие, за которой долг превращается в преступление против себя?
Имела ли право Надя уйти раньше, когда дед еще жив был? Или правильно сделала, что дотерпела, но ценой своей любви и души?
А вы бы как поступили? Смогли бы простить мужа, который ваше сердце родному отцу на растерзание отдал?
Если вам по душе мои истории, подписывайтесь на канал. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться.
Всем большое спасибо за лайки, комментарии и подписку. Низкий Вам поклон за Ваши донаты❤️
Ваша Валентина Семёновна.