— Зин, а где плед?
Муж стоял у дивана, растерянно оглядываясь. Тот самый диван, на котором он засыпал каждый вечер под телевизор. Тот самый плед, которым я укрывала его двадцать лет подряд.
— В шкафу.
— А почему в шкафу?
— Потому что я его туда убрала.
Он посмотрел на меня странно. Не понял. Двадцать лет я укрывала — и вдруг перестала. В его картине мира что-то сломалось.
— А достать?
— Сам достань. Ты знаешь, где шкаф.
Виктор хмыкнул, покачал головой и пошёл за пледом. А я сидела на кухне и думала: интересно, сколько ещё мелочей он «не заметит», когда я перестану их делать?
***
Началось всё три недели назад.
Обычный вечер, обычный ужин. Я приготовила его любимые котлеты — те самые, с чесноком и зеленью, которые он любит с института. Два часа у плиты: фарш, лук, специи, обжарка. К ним — пюре, как он любит, без комочков. Салат с помидорами и огурцами, заправленный маслом, а не майонезом — потому что у него изжога от майонеза.
Виктор пришёл с работы, сел за стол, съел две котлеты, отодвинул тарелку.
— Чай будешь? — спросила я.
— Угу.
Я налила чай. Поставила перед ним. Он взял кружку, уткнулся в телефон.
— Вкусно было? — спросила я.
— Угу.
Два часа готовки. «Угу».
Я убрала посуду, помыла, вытерла стол. Виктор ушёл на диван, включил футбол. Через полчаса задремал — как обычно. Я подошла, накрыла пледом — как обычно. Он даже не шевельнулся.
И тут меня накрыло.
Двадцать три года. Двадцать три года я готовлю ему еду, которую он любит. Стираю, глажу, убираю. Помню, что у него аллергия на клубнику, что он не переносит запах лаванды, что кофе пьёт только с двумя ложками сахара. Помню, когда ему принимать таблетки от давления. Помню, что в четверг у него планёрка и нужна свежая рубашка.
Я помню всё. А он?
Он не помнит, когда у меня день рождения — каждый год я сама напоминаю. Не знает, какие цветы я люблю — дарит розы, потому что «всем нравятся». Не помнит, что я не ем грибы — каждый раз удивляется, когда я отодвигаю тарелку с жульеном.
Двадцать три года. И ни одного «спасибо».
***
На следующий день я начала наблюдать.
Утро. Виктор проснулся, пошёл в ванную. Зубная щётка — на месте. Паста — выдавлена, колпачок закручен. Полотенце — свежее, вчера поменяла. Он ничего не заметил.
Завтрак. Яичница с беконом — его любимая. Кофе — две ложки сахара. Тост — с маслом, не с вареньем. Он съел, кивнул, ушёл на работу. Ни слова.
Вечер. Ужин на столе. Рубашка на завтра — поглажена. Носки в ящике — разложены по цветам. Тапочки у двери — именно там, где он их оставляет. Он не заметил ничего.
Я села с блокнотом и записала всё, что делаю за день. Для него, для дома, для нас.
Список занял три страницы.
Потом записала, что он делает для меня.
Половина строчки: «Зарабатывает деньги».
Да, он зарабатывает. Шестьдесят тысяч. Я зарабатываю сорок — бухгалтером в небольшой фирме. Сто тысяч на двоих. Но из этих ста — семьдесят уходит на общие расходы: коммуналка, продукты, кредит за машину. Оставшиеся тридцать — его «личные». На рыбалку, на гараж, на посиделки с друзьями.
А мои «личные»? Маникюр раз в два месяца. Парикмахерская раз в три. Кофе с подругой по выходным — если есть время после уборки и готовки.
Я посмотрела на списки. Потом на спящего мужа. Потом снова на списки.
И решила: хватит.
***
Эксперимент начался с мелочей.
Первый день: не положила зубную пасту на щётку. Обычно выдавливаю заранее, чтобы ему удобнее было. Виктор вышел из ванной раздражённый.
— Зин, паста кончилась?
— Нет. В шкафчике.
— А чего не выдавила?
— Забыла.
Он хмыкнул, пошёл обратно. Выдавил сам. Мир не рухнул.
Второй день: не погладила рубашку. Он обнаружил это утром, за полчаса до выхода.
— Зина! Где рубашка?!
— В шкафу. Чистая.
— Она мятая!
— Утюг на балконе.
Он гладил сам. Криво, с пятном от пара, но погладил. Опоздал на работу на пятнадцать минут. Вечером ворчал весь ужин.
— Ты чего, заболела?
— Нет.
— А чего тогда?
— Ничего. Просто забыла.
Третий день: не приготовила завтрак. Встала, сделала себе кофе, села читать книгу. Виктор вышел на кухню, посмотрел на пустой стол.
— А есть?
— В холодильнике яйца. На плите сковородка.
— Ты серьёзно?
— Вполне.
Он пожарил себе яичницу. Подгорелую, с разломанным желтком. Ел молча, смотрел на меня исподлобья.
— Зин, что происходит?
— Ничего. Всё нормально.
— Нормально?! Ты три дня какая-то странная!
— Я обычная. Просто делаю не всё.
Он не понял. Но почувствовал: что-то изменилось.
***
К концу первой недели Виктор начал нервничать.
Плед в шкафу — приходится доставать самому. Кофе без сахара — приходится класть самому. Носки не рассортированы — приходится искать пару самому.
— Зина, тебе плохо?
— Нет.
— Может, к врачу?
— Зачем?
— Ну ты... не такая.
— Какая «не такая»?
Он замялся. Не мог объяснить.
— Раньше ты... ну... всё делала.
— А теперь — не всё. Тебе сложно?
— Нет, но...
— Тогда в чём проблема?
Проблема была в том, что двадцать три года он жил на всём готовом. Как в отеле. Еда появлялась, вещи стирались, дом убирался — сам по себе. Он не думал, откуда это берётся. Просто пользовался.
А теперь «отель» закрылся.
***
На десятый день я решила поговорить.
Вечер. Ужин на столе — но простой, без изысков. Макароны с сосисками. То, что он может приготовить сам.
— Витя, нам надо поговорить.
Он поднял глаза от тарелки. Настороженный взгляд.
— О чём?
— О нас.
— Ты хочешь развестись?
— Нет. Пока нет. Я хочу, чтобы ты понял одну вещь.
— Какую?
— Двадцать три года я за тобой ухаживаю. Готовлю, стираю, глажу, убираю. Помню все твои предпочтения, все привычки, все даты. Делаю сотню мелочей каждый день, чтобы тебе было удобно.
— Ну... да. И что?
— Ты ни разу не сказал «спасибо».
Он моргнул.
— Как это — не говорил?
— Не говорил. Ни разу за двадцать три года. Я считала.
— Ну... я думал, это само собой разумеется.
— Что именно?
— Ну, что ты это делаешь. Ты же жена.
Я кивнула. Отложила вилку.
— Витя, я жена. Не прислуга. Прислуге платят зарплату. А мне — даже «спасибо» не говорят.
— Зин, ну что ты начинаешь...
— Я не начинаю. Я заканчиваю. С сегодняшнего дня — мы делим обязанности пополам.
— В смысле?
— Я готовлю — ты моешь посуду. Я стираю — ты развешиваешь и гладишь своё. Я убираю комнаты — ты убираешь кухню и ванную. Всё честно.
— Зина, это бред! У меня работа!
— У меня тоже работа. Сорок часов в неделю. Как и у тебя. Но почему-то дома работаю только я.
— Ты преувеличиваешь!
— Хочешь — посчитаем?
Я достала блокнот. Тот самый, со списками.
— Вот что я делаю каждый день. Три страницы. Вот что делаешь ты — половина строчки. Где преувеличение?
Он взял блокнот. Листал, хмурился. Молчал.
— Это всё... — он поднял глаза. — Это всё мелочи.
— Да. Сотня мелочей. Каждый день. Двадцать три года. Посчитай, сколько это.
Он не посчитал. Отложил блокнот и вышел из кухни. Я слышала, как хлопнула дверь в гараж.
***
Три дня он дулся. Приходил поздно, уходил рано. Ел то, что было в холодильнике — я готовила, но простое, без его любимых блюд.
На четвёртый день вернулся с цветами. Розы, конечно.
— Зин, я... подумал.
— И?
— Ты права. Наверное. Я не замечал.
— Чего не замечал?
— Ну... всего этого. Что ты делаешь. Мне казалось, оно само как-то...
— Само не бывает, Вить. За каждой чистой рубашкой — полчаса глажки. За каждым ужином — два часа готовки. За каждым уютным домом — целый день уборки.
Он сел напротив. Положил розы на стол.
— Я не знал, что тебе так тяжело.
— Не тяжело. Было бы не тяжело, если бы ты ценил. А когда делаешь сотню дел и не слышишь даже «спасибо» — становится тяжело. Не физически. Морально.
— Я... спасибо.
— За что?
— За всё. За двадцать три года.
Я смотрела на него. Первый раз за двадцать три года — «спасибо». Из-под палки, после скандала, но — первый раз.
— Поздно, Вить.
— Что — поздно?
— Поздно говорить «спасибо» за всё сразу. Нужно было — каждый день. По чуть-чуть. Тогда бы мы не сидели сейчас здесь.
— Зин, ну что ты хочешь? Я же извинился!
— Ты не извинился. Ты сказал «спасибо». Это разные вещи.
***
Мы проговорили до двух ночи. Впервые за много лет — по-настоящему.
Он рассказал, что в его семье так было всегда. Мать делала всё, отец — зарабатывал. Никто никого не благодарил. «Нормальная семья».
Я рассказала, что в моей семье было так же. Но это не значит, что так — правильно.
— Витя, я не хочу развода. Но я хочу изменений. Настоящих. Не обещаний — дел.
— Каких дел?
— Завтра ты гладишь себе рубашку. Сам. В субботу — убираешь ванную. В воскресенье — готовишь обед.
— Я не умею готовить!
— Научишься. Я тоже не умела, когда мы поженились.
— Зин...
— Вить, это не обсуждение. Это условия. Либо ты их принимаешь, либо я начинаю жить как соседка. Отдельная комната, отдельная еда, отдельная жизнь.
Он молчал. Долго.
— Ладно, — наконец сказал. — Попробую.
— Не «попробую». Сделаю.
— Хорошо. Сделаю.
***
Прошло четыре месяца.
Виктор гладит свои рубашки. Криво, с заломами, но сам. Моет посуду после ужина — через раз забывает про сковородку, но моет. В субботу убирает ванную. В воскресенье готовит — пельмени или яичницу, больше пока не освоил.
Он стал говорить «спасибо». Не каждый раз, но часто. «Спасибо за ужин». «Спасибо, что погладила». «Спасибо за кофе».
Маленькие слова. Но после двадцати трёх лет тишины — они звучат громко.
На прошлой неделе принёс цветы. Не розы — пионы. Мои любимые.
— Ты запомнил? — удивилась я.
— Ты говорила. Давно. Я... записал.
Записал. В телефон, в заметки. «Зина любит пионы». Мелочь. Но мелочь, которая значит: он услышал.
Плед я вернула на место. Не потому, что сдалась — потому что теперь он сам говорит «спасибо», когда утром просыпается укрытым.
— Зин, ты меня ночью укрыла?
— Да.
— Спасибо.
Два слова. Которых я ждала двадцать три года.
***
Подруга Маринка спросила недавно:
— Зин, и что, он прямо изменился?
— Не прямо. Постепенно. С откатами, с ворчанием. Но — изменился.
— А если бы не изменился?
— Ушла бы.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Мне сорок пять лет. Я не собираюсь ещё двадцать лет жить с человеком, который меня не видит.
Она задумалась. Потом сказала:
— Может, и мне плед убрать?
— Попробуй. Иногда нужно перестать делать — чтобы поняли, что ты делала.
***
Сейчас я смотрю на мужа иначе. Не с раздражением, не с обидой. С интересом.
Он учится. Медленно, неуклюже, но учится. Видеть, что я делаю. Ценить. Благодарить.
Двадцать три года я была невидимой. Делала сотню дел — и ни одно не замечалось. Как воздух: пока есть — никто не думает. Когда исчезает — все задыхаются.
Я исчезла на десять дней. И он задохнулся. Понял, что без меня — никак.
Не потому, что любит. Любовь — это другое, это отдельный разговор. Понял, что я — не функция. Не кухонный комбайн, который работает молча. Живой человек, который устаёт, обижается, хочет слышать «спасибо».
Плед — это символ. Маленький кусок ткани, которым я укрывала его двадцать лет. Он никогда об этом не просил. Я делала сама — потому что заботилась. Потому что любила. Потому что хотела, чтобы ему было тепло.
А он — не замечал. Просыпался укрытым и думал: так и должно быть.
Теперь — замечает. Теперь — благодарит.
Иногда нужно убрать плед, чтобы человек понял, как ему было тепло.
А вы замечаете, когда о вас заботятся? И говорите ли «спасибо»?