Тот воскресный ужин должен был быть обычным. Я целый день провела на кухне, стараясь, как всегда, когда мы собирались у свекрови: её гуляш по-домашнему, мой яблочный пирог, салат, который нравился Игорю. Наша трёхлетняя Алиска мирно спала в соседней комнате, укачанная мультиками после активного дня.
Валентина Ивановна, моя свекровь, сидела во главе стола. Она казалась уставшей, но держалась, как всегда, прямо и чуть отстранённо. Рядом с ней — её дочь, моя свояченица Татьяна, и её муж Алексей. Мой Игорь молча разливал суп.
Разговор тек лениво, пока Татьяна не положила ложку и не посмотрела на мать внимательно, слишком внимательно.
— Мам, ну как там у тебя? Врач что сказал в итоге? — спросила она сладковатым, нарочито-заботливым голосом.
Повисла недолгая, но густая пауза. Валентина Ивановна вздохнула.
— Сказал ничего хорошего. Суставы изношены совсем. Нужна будет операция на колене, а потом долгая реабилитация. Почти полгода. Ходить самой сначала будет нельзя.
Тишина за столом стала звонкой. Игорь поднял на мать тревожный взгляд.
— Что значит «нельзя»? Костыли? Ходунки?
— Сначала — постельный режим, потом костыли, да. Нужен постоянный уход, — свекровь произнесла это ровно, глядя в тарелку, но её руки слегка дрожали. — Сиделка на полный день — это сорок тысяч в месяц минимум. У меня таких денег нет. Пенсии не хватит.
Алексей, до этого молча жующий котлету, откашлялся. Его взгляд, холодный и расчётливый, обвёл стол.
— Ну, мы, конечно, поможем. Таня с работы может на пару недель взять отпуск без содержания. Я её подвезу, что-то куплю. Но, конечно, насовсем это невозможно. У нас свои кредиты. А тут, как назло, проект на работе горит.
Он посмотрел на меня. Потом на Игоря.
— Игорь, а у тебя как с графиком? Сменный? Можешь ночами дежурить?
Игорь растерянно пожал плечами, его лицо помертвело от внезапно свалившейся тяжести.
— Я… Не знаю. Насчёт ночных смен поговорить можно, но начальство вряд ли… Проект тоже авральный. А днём я просто вырублюсь после ночи, какой уход?
Все взгляды, будто по команде, повернулись ко мне. Татьяна сложила губы в тонкую, понимающую улыбку.
— Леночка, а ты? Ты же сейчас на удалёнке работаешь, гибкий график. Вот и совместишь. Компьютер можно в мамину комнату поставить. Ты сидишь, работаешь, и она у тебя под боком. Идеально же.
В груди у меня всё сжалось в холодный, тяжёлый ком. «Идеально». Слово, от которого закипала кровь.
— Таня, у меня не «гибкий график», у меня жёсткий восьмичасовой рабочий день с планерками и отчётами, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — И за Алисой нужен глаз да глаз. Ей три года. Ты представляешь, что значит совместить полный рабочий день, ребёнка, который требует внимания, и круглосуточный уход за лежачим больным? Это невозможно физически.
— Но как-то же люди справляются! — голос Татьяны зазвенел фальшивым удивлением. — Не бросать же маму одну! Ты же член семьи. Или у вас в семье не так это понимают?
Это был удар ниже пояса. Я увидела, как Игорь потупился. Алексей кивнул, поддерживая жену.
— Лена реалистка, — сказал он снисходительно. — Но иногда нужно просто взять и сделать, а не считать. На то она и семья. Мы со своей стороны поможем, чем сможем, конечно. Продуктами, советами.
«Советами». От этого слова меня затрясло.
— Я не отказываюсь помогать, — проговорила я, чувствуя, как краснею. — Я могу взять на себя продукты, готовку, организацию сиделки, все бумаги и разговоры с врачами. Каждый день приезжать после работы. Но я не могу бросить свою работу, Карьеру, которую строила десять лет. Мы с Игорем ипотеку платим, детский сад скоро, на одну его зарплату не вытянем. И я не могу подвергать опасности Алиску, оставляя её без должного внимания или таская в квартиру, где лежачий больной и стерильность нужна. Это не забота, это издевательство над всеми.
— То есть твоя работа и твоя ипотека важнее здоровья мамы моего мужа? — Татьяна сделала большие глаза. — Вот как. Понятно всё.
Валентина Ивановна молчала всё это время, глядя в окно. Теперь она медленно повернула ко мне бледное лицо. В её глазах стояла не обида, а какая-то ледяная, отчаянная решимость.
— Мне не нужна твоя готовая еда и твои бумаги, Лена, — тихо, но чётко сказала она. — Мне нужен человек рядом, когда я не смогу встать. Если у тебя «другие заботы», — она произнесла это с такой ядовитой интонацией, что я вздрогнула, — то и ладно. Значит, у меня есть другие дети.
Она посмотрела на Таяню и Алексея. Та взгляд был полон молчаливого договора.
Игорь наконец вымолвил, глядя на меня умоляюще:
— Лен, может, действительно… как-нибудь… Найдём вариант…
— Какой вариант, Игорь? — голос мой сорвался. — Я назвала тебе вариант: нанять сиделку, а всем вместе скинуться. Я готова отдавать треть своей зарплаты. Готова всё свободное время здесь проводить. Но я не стану сиделкой на полную ставку. Это тупик. Для всех.
— Деньги решают всё, да? — с неподдельной горечью произнесла свекровь. — Заплатил — и совесть чиста. Хорошо. Очень хорошо. Я всё поняла.
Она отодвинула тарелку. Ужин был окончен. Воздух в комнате стал густым и ядовитым, будто после взрыва.
Алексей встал, похлопал Игоря по плечу.
— Не кипятись, брат. Мы с Таней что-нибудь придумаем. Не переживай. Главное — чтобы было желание помочь. А где желание есть, там и возможность находится.
Его слова повисли в воздухе прямым обвинением в мой адрес. Я видела, как Игорь, раздавленный, не находит в себе сил меня защитить. Видела торжествующую гримасу Татьяны, которая уже ощущала себя главной дочерью, героиней. Видела потерянный, обиженный взгляд свекрови.
В тот момент я поняла: линия фронта была проведена. И меня только что записали во вражеский лагерь. Не потому, что я ничего не хотела делать, а потому, что отказалась сделать всё в одиночку и по их сценарию.
Мы ехали домой в гробовом молчании. Алиска дремала на заднем сиденье. Я смотрела в тёмное окно и чувствовала, как внутри растёт чёрное, липкое чувство — смесь ярости, несправедливости и леденящего страха. Это было только начало.
Тишина после того ужина длилась недолго. Уже на следующий вечер, когда я укладывала Алиску, зазвонил телефон Игоря. Он вышел на балкон, и сквозь приоткрытую дверь доносились обрывки фраз: «Понимаю… Но, Тань, это невозможно… Она не говорила, что не поможет вообще…»
Я стояла у двери, стиснув зубы, пока он, помятый и усталый, не вернулся в комнату.
— Это была сестра. Она просто переживает, — пробормотал он, не глядя на меня.
— И что она предлагает? Чтобы я всё-таки уволилась? — спросила я прямо.
— Она говорит… что у них с Алексеем появилась идея. Что можно оформить какой-то уход и получать пособие от государства. Но для этого нужен человек, который будет официально числиться ухаживающим. И это должен быть неработающий родственник. Вот она и думает…
— Думает, что этот неработающий родственник — я? — я не смогла сдержать горькую усмешку. — И что, это пособие покроет мою зарплату? Ипотеку? Или это просто способ меня привязать, сделав финансово зависимой?
Игорь промолчал. Его молчание было красноречивее любых слов. Он был зажат между молотом и наковальней, и его раздражала не столько ситуация, сколько моё нежелание «войти в положение» и прекратить сопротивление.
Настоящий крестовый поход начался через пару дней. Звонки приходили уже и на мой телефон. Сначала «от чистого сердца» позвонила Татьяна.
— Леночка, я вот всё думаю о нашем разговоре. Мне мама ночью звонила, плакала. Говорит, чувствует себя обузой, ненужной. Сердце разрывается слушать. Может, ты передумаешь? Мы бы тебе с Алиской помогали, подвезли бы что надо. А то ведь грех на душу берешь. У мамы операция сложная, а она в такой депрессии…
— Таня, я не отказываюсь помогать. Я предлагаю цивилизованное решение — сиделку. Я найду хорошую, через агентство, со всеми справками. И мы с Игорем будем оплачивать её труд. Почему этот вариант даже не рассматривается?
— Чужая тётка? — в голосе Татьяны послышался неподдельный ужас. — Да она маму обокрасть может! Или таблетки не те даст! Нет, уж лучше родной человек. Ты же не чужая. Или чувствуешь себя чужой?
Этот разговор закольцевался и закончился ничем. Но после него я стала замечать, что Игорь ко мне придирается. То я, по его мнению, слишком холодно говорю о его матери, то слишком много трачу на развивающие кружки для Алиски («Может, лучше эти деньги отложить на мамины нужды?»), то слишком устаю на работе («Может, всё-таки посмотреть варианты с неполным днём?»).
Пиком стала суббота. Мы приехали к Валентине Ивановне, я привезла приготовленные заранее порционные обеды, которые можно было просто разогреть. Свекровь встретила нас прохладно. Она уже ходила, опираясь на палочку, и двигалась с явной болью.
Пока я раскладывала контейнеры по холодильнику, Татьяна и Алексей, как по расписанию, явились с огромным и, как я сразу поняла, несъедобным тортом из ближайшего супермаркета.
— Мам, мы к тебе с гостинцем! — возвестила Татьяна, и квартиру наполнил её сиренево-сладкий голос.
Мы сели за чай. Алексей, отхлебнув из чашки, важно посмотрел на меня и Игоря.
— Мы с Таней тут серьёзно поговорили. И пришли к выводу, что надо брать ситуацию в свои руки. Пока вы тут… думаете, маме становится хуже. Мы нашли выход.
Он сделал драматическую паузу.
— Мы готовы взять маму к себе.
Игорь вздрогнул, на его лице мелькнула надежда. Я насторожилась. Звучало слишком благородно, чтобы быть правдой.
— Но, — продолжил Алексей, — есть нюансы. Квартира у нас маленькая, однушка. Маме придется жить в гостиной. А это значит, что наша семья, наш уклад — всё будет нарушено. Таня, возможно, будет вынуждена оставить работу, чтобы осуществлять уход. Это огромная жертва с нашей стороны.
— Мы готовы на жертвы, — благостно сказала Татьяна, положив руку на рукав матери. — Семья — это главное.
Я молчала, ожидая подвоха. И он не заставил себя ждать.
— Но справедливость есть справедливость, — Алексей сложил руки на столе. — Поскольку мы берем на себя основной, самый тяжёлый груз, то логично было бы компенсировать нам эти… неудобства. Мы предлагаем, чтобы мамина квартира временно, на период её проживания у нас и восстановления, была оформлена на нас. Чтобы мы могли быть уверены в завтрашнем дне. Чтобы, не дай бог что, у нас над головой была крыша. Это разумно?
В воздухе повисло тяжёлое, мерзкое молчание. Даже Игорь остолбенел. Я почувствовала, как по спине пробегает холодная дрожь. Это был уже не намёк, а открытый, наглый захват.
— То есть, — сказала я тихо, но чётко, — вы хотите, чтобы Валентина Ивановна, в обмен на уход, переписала на вас свою трёхкомнатную квартиру. А что будет, когда она восстановится? Квартира останется у вас? Вы предоставите ей комнату в своей однушке навсегда?
— Лена, что за цинизм! — всплеснула руками Татьяна. — Речь о доверии и помощи в трудную минуту! Мы же не выбрасываем маму на улицу!
— Именно сейчас, в её трудную минуту, вы и предлагаете ей отказаться от единственного крупного имущества, — не отступила я. — Это даже не сиделка за сорок тысяч. Это квартира в центре за несколько миллионов. Очень дорогая сиделка получается.
— Выходит, тебя не устраивает, когда помогаю я, и не устраивает, когда помогаем мы? — в голосе Алексея зазвенела сталь. — Ты хочешь оставить всё как есть? Чтобы мама одна мучилась? Эгоизм в чистом виде.
Валентина Ивановна смотрела на свои руки. Её губы дрожали.
— Хватит, — хрипло сказала она. — Хватит этих торгов. Я ни к кому не поеду. Я буду жить в своей квартире. А вы… — её взгляд, полный боли и разочарования, скользнул по мне и Игорю, — решайте свои проблемы без меня. У меня есть дочь, которая готова о себе позаботиться.
Она явно имела в виду Татьяну. Та, получив такой моральный карт-бланш, выпрямилась.
— Хорошо, мама. Как скажешь. Мы с тобой. А те, кому «другие заботы» дороже, — пусть идут с миром.
На обратном пути в машине взорвалась давно копившаяся буря.
— Ты не могла помолчать? — сквозь зубы процедил Игорь, бешено крутя руль. — Они хотя бы предложили вариант! А ты что? Только критикуешь! Ты понимаешь, что теперь мама окончательно уверена, что ты её ненавидишь?
— Я понимаю, что они только что предложили её ограбить! — закричала я, не выдержав. — И ты вместо того чтобы сразу shut this down, сидел и молчал! Ты ждал, что я буду плошим полицейским? Они хотят квартиру, Игорь! Понимаешь? Не помочь — квартиру!
— А ты что хочешь? Чтобы всё осталось как есть? Чтобы мама сдохла в одиночестве? — выкрикнул он, и это грубое слово повисло между нами, как пощечина.
— Я хочу нанять профессиональную сиделку! — в голосе моём сорвался плач. — Я готова платить за неё! Но ты будто не слышишь! Ты слышишь только их, потому что они говорят «семья» и «жертва», а я говорю «деньги» и «договор»! Для тебя это звучит холодно, да? Но то, что предлагают они — это подло! И то, что ты не видишь этой подлости, пугает меня больше всего.
Мы доехали до дома в ледяной тишине. Пропасть между нами, которую начал копать тот злополучный ужин, превратилась в настоящий разлом. Я чувствовала себя в осаде: с одной стороны — наглая, жадная родня, с другой — муж, который считал меня причиной всех бед. И где-то там, в эпицентре этого шторма, была пожилая, больная женщина, которой я искренне хотела помочь, но только не ценой уничтожения себя, своей семьи и своего будущего.
На следующий день, пока Игорь был на работе, мне позвонила знакомая, юрист по гражданским делам. Мы говорили о другом, и я, сжавшись, поделилась своей ситуацией. Она выслушала и помолчала.
— Лен, а они случайно не упоминали ничего про доверенность? Генеральную доверенность на всё имущество?
— Пока нет. Говорили о прямом переоформлении квартиры.
— Будь начеку, — сказала подруга тихо. — Если от идеи с дарением или продажей квартиры откажутся, следующей ступенькой будет именно доверенность. «Мам, чтобы мы могли за тебя документы оплачивать, коммуналку, с врачами разговаривать». Это стандартный ход. Человек с такой доверенностью может делать с квартирой всё что угодно, даже без ведома владельца. Даже завещание новое помочь оформить.
Меня бросило в холодный пот. Война только начиналась, а враг уже использовал тактику, которой я не знала. И у меня не было союзников даже в собственном доме.
Тишина между мной и Игорем после той ссоры в машине была тяжелой, густой, как желе. Мы говорили только о бытовом: «Передай соль», «Заберёшь Алиску из сада?». О его матери, о Татьяне с Алексеем — ни слова. Но напряжение висело в каждом уголке нашей квартиры.
Я помнила слова подруги-юриста. Каждый раз, приезжая к Валентине Ивановне с очередной порцией еды или лекарств, я внимательно смотрела по сторонам, пыталась завести разговор. Но свекровь была холодна и немногословна. Она принимала помощь, но без благодарности, как нечто положенное. А Татьяна, которая теперь бывала там почти ежедневно, встречала меня сладковато-ядовитыми улыбками.
— О, Леночка приехала! Милости просим, — говорила она, распахивая дверь, будто это был её дом. — Мы тут как раз с мамой важные документы разбираем.
Слово «документы» заставляло меня внутренне сжиматься. Но спросить прямо я не решалась, боясь спровоцировать новый скандал и окончательно испортить отношения с Игорем, которые и так висели на волоске.
Перелом наступил через две недели. Мне нужно было отнести свекрови новое, довольно дорогое лекарство, которое не продавалось в её районе. Я подъехала без предупреждения, ближе к вечеру.
Дверь открыла Татьяна. На ней был тот вид деловой озабоченности, который она любила демонстрировать.
— Мама отдыхает, только-только уснула после процедур, — шепотом сказала она, блокируя проход в прихожей. — Лекарство оставь, я потом передам.
— Я сама передам, — так же тихо, но твердо ответила я. — Мне нужно посмотреть, как она себя чувствует, и объяснить про дозировку.
— Я всё прекрасно объясню сама! Не маленькая! — её шепот стал резким.
Наш тихий спор прервал хриплый голос из глубины квартиры:
— Кто там? Лена? Пусть войдет.
Татьяна нехотя посторонилась. Я прошла в комнату. Валентина Ивановна лежала на кровати, выглядела очень уставшей и постаревшей. Но на прикроватной тумбочке, рядом со стаканом воды, лежала незнакомая мне папка с логотипом какой-то нотариальной конторы.
Сердце у меня упало. Я протянула лекарство, объяснила, как принимать. Свекровь кивала, не глядя на меня, её пальцы нервно теребили уголок папки.
— Хорошо, — отрывисто сказала она. — Спасибо.
Я понимала, что меня выпроваживают. В прихожей Татьяна уже держала наготове моё пальто.
— Не беспокой маму по пустякам, — сказала она, когда я вышла на лестничную площадку. — У неё и так забот хватает. Юридические вопросы решаем.
Дверь закрылась у меня перед носом.
Всю дорогу домой я чувствовала ледяной ком в желудке. «Юридические вопросы». Папка у нотариуса. Это было оно. Я почти не сомневалась.
Дома Игорь играл на ковре с Алиской. Я скинула пальто и, не делая больше пауз, сказала прямо:
— Сегодня у твоей матери были гости из нотариальной конторы. У неё на тумбочке лежала папка. Татьяна сказала, что решают «юридические вопросы».
Игорь оторвал взгляд от дочки, на его лице промелькнуло раздражение.
— И что? Маме может что угодно понадобиться. Может, завещание хочет привести в порядок. Это её право.
— Её право, конечно. Но почему этим занимается Татьяна? Почему нас даже не поставили в известность? Разве это не семейный вопрос?
— А какой был повод нас ставить в известность? — он встал, и его голос зазвенел. — После твоего выступления про «дорогую сиделку»? Ты сама отгородилась, Лена. Теперь пожинаешь.
Меня будто облили кипятком. Я глубоко вдохнула, пытаясь говорить спокойно.
— Игорь, я не отгораживаюсь. Я пытаюсь защитить и тебя, и её, и нас. Твоя сестра и её муж хотят получить квартиру. Они уже предлагали прямой обмен на уход. Следующий логичный шаг — если в дарении отказано — оформить генеральную доверенность. Чтобы управлять всем имуществом от имени матери. Под этим соусом они могли сегодня быть у нотариуса.
— Ты всё выдумываешь! — он всплеснул руками. — Просто не можешь смириться, что они помогают, а ты — нет! И ищещешь подвох в каждом их шаге! У тебя мания!
В тот момент я поняла, что словами его не проймешь. Ему нужно было доказательство. Не эмоция, а факт.
На следующий день, в обеденный перерыв, я позвонила не той подруге-юристу, а мужу нашей коллеги, Максиму. Он работал в сфере недвижимости и точно знал все тонкости. Я кратко, без лишних эмоций, изложила ситуацию.
— Лена, это классика, — услышала я в трубку его спокойный, деловой голос. — Если оформляли генеральную доверенность на право управления имуществом, это регистрируется у нотариуса. Сама доверенность — документ частный, его тебе никто не покажет. Но нотариальное действие фиксируется в реестре. Узнать, было ли такое действие в принципе, можно. Но для этого нужны данные паспорта доверителя, то есть вашей свекрови, и скорее всего, запрос от заинтересованного лица, то есть… её сына.
Я поблагодарила его и положила трубку. Стало ясно: в одиночку я ничего не добьюсь. Нужно было как-то достучаться до Игоря. Нужен был не эмоциональный срыв, а холодный, неопровержимый расчет.
Вечером, когда Алиска уснула, я не стала начинать разговор. Вместо этого я села за стол с ноутбуком, открыла чистый лист и начала писать. Я выписала по пунктам:
1. Предложение Алексея от 15 числа (обмен ухода на переоформление квартиры).
2. Мои слова юриста о доверенности от 18 числа (звонок подруге).
3. Факт визита к нотариусу 25 числа (мои сегодняшние наблюдения).
4. Звонок Максиму и его пояснения сегодня, 26 числа.
Я не писала выводов. Только даты и факты. Распечатала этот листок и положила перед Игорем, когда он пил чай на кухне.
— Что это? — недовольно спросил он.
— Хронология. Не мои домыслы. Конкретные события. Прочти.
Он пробежал глазами по списку. Сначала с тем же недоверием, потом медленнее, внимательнее. Его лицо постепенно теряло краски.
— И что это доказывает? Совпадение? — но в его голосе уже не было прежней уверенности, только усталая обреченность.
— Это доказывает последовательность. Они действуют по плану. И нам нужно выяснить, что именно они оформили. Максим сказал, что запрос может сделать заинтересованное лицо. То есть ты. Как сын.
— Я не буду вынюхивать! Мать сочтет это за предательство! — он отшвырнул листок.
— Тогда мы так и будем жить в неведении, пока однажды не узнаем, что твоя сестра продала квартиру из-под ног у твоей же матери! — не сдержалась я. — Игорь, я прошу тебя не о скандале. Я прошу тебя проверить. Ради безопасности твоей матери. Если я ошибаюсь — я приду и публично извинюсь перед Татьяной. Я признаю, что была неправа. Но если я права… ты должен быть готов.
Он долго молчал, глядя в стену. В его глазах шла тяжелая внутренняя борьба: между сыновним долгом, который ему так яростно вбивали в голову, и инстинктивным, мужским желанием защитить свой family, свою мать и даже меня, как ни парадоксально.
— Как это сделать? — наконец, тихо спросил он.
— Нужно обратиться к нотариусу. Не к тому, у которого они были. К любому другому. Объяснить ситуацию. Что есть опасения, что пожилой человек под давлением мог оформить доверенность, и мы хотим это проверить, чтобы защитить его. Нужен твой паспорт и паспортные данные матери.
Он кивнул, больше не глядя на меня. Это был не победный кивок, а кивок человека, соглашающегося на неприятную, но необходимую операцию.
— Хорошо, — прошептал он. — Хорошо. Я узнаю.
В эту ночь мы снова не разговаривали. Но это было другое молчание. Не враждебное, а тяжёлое, полное тревожного ожидания. Мы легли спать, повернувшись друг к другу спинами, но я знала, что он не спит. Он думал. И впервые, возможно, думал не о том, как мне угодить или как угодить матери, а о том, что же на самом деле происходит.
А я лежала и смотрела в потолок, и мысленно проигрывала возможные варианты. Если доверенность есть — война переходит в открытую фазу. Если нет… Но интуиция, холодная и цепкая, шептала мне, что мои худшие опасения скоро подтвердятся. И битва за квартиру, битва, в которой я стала главным врагом просто потому, что отказалась молча играть по чужим правилам, только начиналась.
Игорь пошел к нотариусу через три дня. Он выбрал контору в другом конце города, словно боялся, что его сразу узнают и доложат Татьяне. Уходя, он выглядел не как человек, идущий на разведку, а как приговоренный, отправляющийся на казнь.
Я осталась ждать. Эти часы тянулись бесконечно. Я механически играла с Алиской, готовила обед, но мысли были там, в нотариальной конторе. Каждый раз, когда на телефоне появлялось уведомление, сердце колотилось. Но Игорь не звонил.
Он вернулся поздно, уже в сумерках. Его лицо было серым, глаза пустыми. Он молча снял обувь, прошел на кухню, налил себе воды и выпил залпом.
— Ну? — не выдержала я, следя за ним из дверного проема.
—Доверенность есть, — сказал он глухо, не поворачиваясь. — Генеральная. Оформлена две недели назад. На Татьяну. На управление всем имуществом, включая право продажи, обмена, сдачи в аренду. На ведение всех банковских и юридических вопросов. Всё.
Словно тяжелый свинцовый шар,который я все это время несла в животе, наконец сорвался и рухнул вниз. Не было даже чувства «я же говорила». Была только ледяная, тошнотворная пустота.
—Теперь ты веришь? — спросила я шепотом.
Он обернулся.В его глазах стояла неподдельная боль и стыд.
—Верю. Прости.
Это«прости» было не за подозрения, а за всё. За свое молчание, за давление, за то, что позволил сестре и ее мужу провернуть это у него под носом. Мы обнялись, впервые за много недель — не от страсти, а от отчаяния и усталости. Мы были на одной стороне баррикады, но баррикада эта уже была прорвана, и враг оказался глубоко в тылу.
На следующий день мы поехали к Валентине Ивановне вместе. Нам нужно было поговорить. Тихо, без скандала, попытаться достучаться. Но когда мы подъехали к дому, у подъезда стояла незнакомая нам иномарка. Холодный предчувствие снова сжало мне горло.
Дверь открыла Татьяна. На ней была нарядная блузка, словно для праздника. За её спиной в гостиной, кроме Алексея, сидел незнакомый мужчина в строгом деловом костюме, с кожаным портфелем на коленях.
—А, и вы здесь! — сказала Татьяна без тени удивления. — Как раз кстати. Заходите.
Мы вошли. Валентина Ивановна сидела в своем кресле, застегнутая на все пуговицы в темное платье. Она казалась похудевшей и очень маленькой. Она не смотрела на нас.
—Мама, — начал Игорь, но его перебил Алексей.
—Не мешай, Игорь, у нас важное дело. Мама хочет привести в порядок свои юридические вопросы. Это адвокат Петров. Он поможет все грамотно оформить.
Мужчина в костюме кивнул нам вежливо-отстраненным кивком.
—Мы уже всё обсудили, — сказала Татьяна сладким голосом, подходя к матери и кладя руку на её плечо. — Мама устала от неопределенности. Она хочет быть уверена, что всё будет так, как она хочет.
Адвокат Петров открыл портфель и достал стопку бумаг.
—Валентина Ивановна выразила свою последнюю волю, — сказал он ровным, бесцветным голосом. — Мы подготовили новое завещание, соответствующее всем требованиям законодательства. Предыдущее распоряжение, как я понял, утратило свою актуальность.
Игорь сделал шаг вперед.
—Какое предыдущее? Какое новое? Мама, о чем это?
—Игорь, не усложняй! — резко сказал Алексей. — Мама в здравом уме и твердой памяти. Она имеет право распоряжаться своим имуществом, как считает нужным. Тем более, когда знает, на кого можно положиться в трудную минуту.
Я смотрела на свекровь.Она упорно смотрела в окно, губы её были плотно сжаты. Её плечи под рукой Татьяны выглядели скованными, неестественными.
—Валентина Ивановна, — тихо, но четко сказала я, обращаясь прямо к ней. — Вы понимаете, что подписываете? Вас окружают не все ваши родственники. Здесь нет независимого юриста, который объяснил бы вам все последствия. Вас уговаривают подписать бумаги, о которых вы, возможно, не имеете полного представления.
— Лена, хватит! — взорвалась Татьяна. — Ты уже всё сделала, чтобы мама почувствовала себя ненужной! Теперь хочешь помешать ей принять решение, которое её успокоит? Какое ты имеешь право?
—Право человека, который пытается не дать вас обокрасть! — не выдержал Игорь, и его голос прогремел в комнате. — Мы знаем про доверенность, Таня! Мы проверяли! И теперь вы тут с адвокатом! Что вы хотите заставить маму подписать?!
В комнате повисла мертвая тишина.Алексей побледнел. Татьяна на секунду растерялась, но тут же собралась.
—Как ты смеешь?! Доверенность — чтобы помогать маме! Чтобы не бегать каждый раз за согласием, когда нужно срочно оплатить лечение или договориться с клиникой! А завещание… мама хочет, чтобы её воля была исполнена. Она хочет, чтобы её имущество досталось тому, кто не бросил её, когда стало тяжело.
Валентина Ивановна медленно повернула голову.Её взгляд, мутный и усталый, остановился на Игоре.
—Уходи, сынок. И ты тоже, Лена. Уходите. Решения я принимаю сама. У меня есть дочь, которая не считает заботу о матери «другими заботам». Пусть так и будет.
Это было как приговор.Окончательный и бесповоротный.
Адвокат Петров, не обращая внимания на нашу немую сцену, разложил бумаги перед свекровью, указал ручкой, где поставить подпись. Его движения были отточенными, быстрыми. Профессионал.
Мы стояли и смотрели,как дрожащая рука Валентины Ивановны выводит подпись на нескольких листах подряд. Татьяна, стоя за её спиной, смотрела прямо на нас. И в её глазах, впервые без притворства и слащавости, горел чистый, безудержный триумф.
Алексей достал из пакета бутылку коньяка и три стопки.
—Ну что, мама, теперь можно и выдохнуть. Всё в порядке. Всё по закону. — Он налил, не предлагая нам.
Мы вышли,не прощаясь. Дверь закрылась за нами, и мы услышали щелчок запора.
В лифте Игорь молча бил кулаком по зеркальной стене.Тихими, отчаянными ударами. Я не могла его остановить. У меня не было слов. Мы только что стали свидетелями тихого, домашнего переворота. Нас просто выставили за дверь, а в квартире, под аккомпанемент льстивых слов и звона стопок, переписывалось будущее. Наше будущее. Будущее нашей дочери.
В машине Игорь сказал,уткнувшись лбом в руль:
—Всё. Они победили. Квартира теперь точно будет Таниной. Что бы там ни было написано в том завещании.
Я смотрела на темнеющие окна домов.
—Еще не всё, — сказала я, и мой голос прозвучал неожиданно твердо даже для меня самой. — Они победили сегодня. Но игра еще не закончена. Они перестарались. Они слишком торопились, слишком много всего оформили за две недели. Доверенность. Новое завещание. Это пахнет давлением. И это можно оспорить.
Он посмотрел на меня усталыми,покрасневшими глазами.
—Оспорить? В суде? Ты знаешь, сколько это стоит? И что мы будем доказывать? Что мама нас не любит? Это и так теперь очевидно.
—Мы будем доказывать, что её обманули! — воскликнула я. — Что она, больная и напуганная женщина, действовала под давлением! У нас есть факты, Игорь. Есть хронология. И теперь есть мы с тобой. Вместе.
Он ничего не ответил.Просто завел машину. Но в его молчании уже не было безнадежности. Была та же тяжелая, уставшая решимость, что и во мне. Битва за квартиру, битва, в которой мы проиграли важный раунд, только начиналась. И теперь мы знали врага в лицо и понимали, что пощады не будет.
После той сцены с подписанием завещания наступила странная, зыбкая пауза. Мы с Игорем перестали ежедневно ездить к его матери. Не из-за обиды, а потому что нас там больше не ждали. Каждый наш визит превращался в унизительное стояние на пороге, пока Татьяна или Алексей с холодными лицами принимали из наших рук пакеты с продуктами или лекарствами, даже не приглашая зайти. Валентина Ивановна отстранилась окончательно. Она не брала трубку, когда звонил Игорь. Её мир сузился до стен квартиры и людей, которые теперь полностью его контролировали.
Операцию на колене ей сделали через месяц. Мы узнали об этом постфактум, от Татьяны, которая сухо сообщила Игорю по телефону: «Всё прошло нормально. Мама в палате. Не приезжай, её перевозят в частную клинику на реабилитацию, посещения ограничены». Это была очередная стена.
Мы платили. Половину стоимости той самой частной клиники, половину стоимости сиделки, которую Татьяна, конечно же, сама и наняла — «проверенную, свою». Деньги уходили с нашего совместного счета, превращаясь в абстрактные цифры, которые, как мы наивно надеялись, хоть как-то смягчат нашу вину в её глазах и обеспечат ей достойный уход. Игорь молча одобрял каждое списание. Это был его способ оставаться сыном.
Прошло еще два месяца. Зима сменилась хмурой, слякотной весной. Однажды поздно вечером зазвонил телефон. Игорь, уже дремавший перед телевизором, вздрогнул и схватил трубку. Я по его лицу сразу поняла — что-то случилось.
— Когда?.. Как?.. Сейчас, мы сейчас выезжаем, — его голос дрожал. Он бросил трубку и, бледный, стал натягивать джинсы.
—Игорь, что?
—Мама. В больнице. Реанимация. Таня сказала… сказала, что стало плохо вечером, резко. Тромб, кажется.
Мы мчались по темному городу, нарушая все правила. Я сидела рядом и сжимала его холодную руку. В голове была пустота и один навязчивый вопрос: «Почему нам не позвонили сразу? Почему только сейчас, когда всё, возможно, уже кончено?»
В приемном отделении городской больницы нас уже ждала Татьяна. Она стояла, прислонившись к стене, в дорогом кашемировом пальто. Её глаза были сухими, а лицо — уставшим, но собранным. Рядом, развалясь на пластиковом стуле, сидел Алексей, уткнувшись в телефон.
— Как она? — выдохнул Игорь, подбегая к сестре.
—Врачи борются, — отчеканила Татьяна, не глядя на него. — Прогнозов не дают. Всё в руках Божьих.
—Что случилось? Почему из клиники перевезли сюда?
—Осложнения, — вмешался Алексей, не отрывая глаз от экрана. — В частной не справились. Пришлось везти в городскую, где есть нужное оборудование. Мы всё сделали, что могли.
Его тон был таким отстраненным, таким бытовым, что у меня похолодело внутри. Они говорили о её состоянии, как о поломке дорогой техники.
Мы просидели в коридоре всю ночь. Татьяна и Алексей ушли «передохнуть и привести себя в порядок» часа на два. Мы с Игорем остались. Он не говорил ни слова, просто смотрел в пол, сгорбившись. Я думала о той гордой, холодной женщине за тяжелыми дверями. О том, как всё это началось с обычного воскресного ужина. О том, что наши последние слова друг другу были словами отчуждения и боли.
Под утро вышел врач — молодой, с усталым лицом.
—Родственники Валентины Ивановны?
Мы вскочили.Подбежала вернувшаяся Татьяна.
—Я её дочь. Это мой брат. Как мама?
Врач перевел взгляд на нас с Игорем,потом обратно на Таяню.
—Мы всё сделали, что могли. К сожалению, спасти не удалось. Тромбоэмболия легочной артерии. Мгновенно. Она не страдала.
Игорь издал странный, сдавленный звук, будто ему перехватило дыхание. Он отшатнулся и уперся ладонью в грязную стену. Татьяна закрыла лицо руками, её плечи задрожали. Но через секунду она опустила руки, и на её глазах не было и следа слез. Только сухая, острая концентрация.
— Спасибо, доктор. Что нам делать дальше? Какие документы? Где… где она сейчас?
Она засыпала врача практическими вопросами, абсолютно взяв инициативу в свои руки. Алексей тут же начал звонить, решая организационные моменты. Мы с Игорем стояли, как лишние, как посторонние, пришедшие не вовремя. Наше горе было тихим, приватным и смешанным с тяжёлым, невыразимым чувством вины. Их горе — если оно и было — сразу обрело чёткие, деловые очертания.
Похороны организовала Татьяна. Быстро, дорого, показно. Заказала самый большой венок с лентой «Любимой маме от скорбящей дочери». Нас с Игорем поставили в конец процессии, словно дальних родственников. Все соболезнования принимала она. Все взгляды были обращены к ней — к героической дочери, не оставившей мать в беде. Нас лишь кивали, с жалостью или непониманием: «А, сын… да, слышали…».
На поминках, которые прошли в дорогом ресторане, а не в её квартире, Татьяна произнесла проникновенную речь. Она говорила о матери, о её стойкости, о том, как тяжело было в последние месяцы, но как важно было быть рядом. Она не назвала нас ни разу. Мы были немыми статистами.
Когда начали расходиться, Алексей, уже изрядно выпивший, подошел к Игорю и хлопнул его по плечу.
—Держись, брат. Жизнь есть жизнь. Теперь всё улаживать будем. По документам. Ты не парься, мы всё сами. Ты и так, я смотрю, еле держишься.
В его словах не было участия. Было предупреждение. «Не парься. Мы всё сами». Это значило: не лезь в вопросы наследства.
Мы шли домой под холодным весенним дождем. Игорь молчал. Потом сказал, не глядя на меня:
—Всё кончено. Теперь начнется самое страшное.
—Что? — спросила я.
—Дележка. Поедание друг друга. Ты была права с самого начала. Они всё это ради квартиры затеяли. А я… я просто не хотел видеть.
Дома он прошел в комнату к спящей Алиске, сел на корточки рядом с кроваткой и тихо, беззвучно заплакал. Я не стала его утешать. Потому что знала — он плакал не только о матери. Он плакал о потерянной семье, о доверии, о том, что всё оказалось грязнее и подлее, чем он мог предположить. И о том, что настоящая битва, ради которой его мать сделали разменной монетой, ещё впереди.
Пустота после смерти Валентины Ивановны была не тишиной. Она была гулким, зловещим предвестием грядущего скандала. Последний акт семейной драмы только готовился к началу.
Шел месяц со дня похорон. Месяц тяжелого, гнетущего молчания. Ни Татьяна, ни Алексей не выходили на связь. Это затишье было хуже любой бури. Мы с Игорем жили в состоянии тревожного ожидания, словно под дамокловым мечом, который вот-вот должен был обрушиться.
Удар пришел, как и ожидалось, в виде официального конверта с приглашением явиться к нотариусу для оглашения закрытого завещания Валентины Ивановны. Дата, время, адрес. Сухо, холодно, без лишних слов.
В то утро я надела строгое темное платье. Не из уважения, а словно доспехи. Игорь был бледен и молчалив. Его рука, когда я взяла её в свою, была ледяной и влажной.
Кабинет нотариуса был таким, каким и должен быть — бездушным и дорогим. Гладкий деревянный стол, стеллажи с позолоченными корешками законодательных сборников, тяжелые портьеры. За столом, кроме самой нотариуса — немолодой женщины с непроницаемым лицом, — сидел уже знакомый нам адвокат Петров. И, конечно, Татьяна с Алексеем.
Они пришли первыми. Татьяна в новом черном костюме, с идеально уложенной прической, выглядела собранной и… торжествующей. Она кивнула нам едва заметно, как деловым партнерам на переговорах. Алексей отрепетированно-скорбно пожал Игорю руку.
— Садитесь, пожалуйста, — сказала нотариус. Её голос был тихим и четким, без эмоций.
Мы сели напротив них. Стол стал полем боя, разделяющим два лагеря. Адвокат Петров положил перед собой тонкую папку с печатью.
— Присутствуют все заинтересованные лица, указанные в распоряжении, — начала нотариус, сверяясь с бумагой. — Я, нотариус, подтверждаю подлинность подписи наследодателя и неприкосновенность волеизъявления. Закрытое завещание было составлено и передано на хранение в мою канцелярию Валентиной Ивановной две недели назад. Содержание завещания неизвестно никому, включая меня, до момента настоящего оглашения. Процедура проводится в присутствии свидетеля — адвоката Петрова Игоря Сергеевича, который осуществлял юридическое сопровождение при составлении документа.
Она вскрыла конверт специальным ножом, не торопясь, извлекла несколько листов. Минута, пока она просматривала текст, показалась вечностью. В тишине кабинета было слышно только шуршание бумаги и тяжелое дыхание Игоря.
— Привожу дословно последнюю волю Валентины Ивановны, — нотариус откашлянулась и начала читать монотонным, бюрократическим голосом. — «Я, Валентина Ивановна, находясь в здравом уме и твердой памяти, настоящим завещанием распоряжаюсь имуществом на случай моей смерти. Все мое имущество, какое ко дню моей смерти окажется мне принадлежащим, в чем бы таковое ни заключалось и где бы оно ни находилось, я завещаю…»
Она сделала микроскопическую паузу. Татьяна невольно выпрямилась в кресле, её губы сложились в едва уловимую, уверенную улыбку.
— «…я завещаю моей дочери, Татьяне Игоревне».
Воздух из комнаты будто выкачали. Игорь вздрогнул, как от удара током. Алексей тихо, но выразительно выдохнул: «Да». Татьяна опустила глаза, изображая смиренную скорбь, но уголки её рта всё ещё были подняты.
Я смотрела на нотариуса, ожидая продолжения. Так не бывает. Просто «всё дочери». Должен быть хоть какой-то знак, какая-то частица, оставленная сыну. Хоть что-то.
Нотариус, не поднимая глаз, продолжила.
—Далее следует особое распоряжение. «Своему сыну, Игорю Игоревичу, в память о нём и о его отце, я завещаю личные вещи моего покойного мужа: золотые карманные часы марки «Полёт» и набор слесарных инструментов в деревянном ящике».
Игорь замер. Его лицо стало абсолютно белым, будто из него вынули душу. Он смотрел в пространство перед собой, не видя ничего. Часы и инструменты. Символические безделушки. Всё остальное — квартира, сбережения, всё — Татьяне.
Во рту у меня появился горький, металлический привкус. Я сжала пальцы Игоря, но он не отвечал на пожатие. Его рука была безжизненной.
И тут нотариус, перевернув страницу, продолжила. Её голос, такой же ровный, произнес следующую фразу, от которой у меня похолодела кровь.
—«И, наконец, моей невестке, Елене Викторовне, за ту помощь и поддержку, которую она оказала мне в последние месяцы жизни, я завещаю денежную сумму в размере десяти тысяч рублей».
Всё.
Тишина.
Совершенная,оглушительная, звенящая тишина.
Сначала я просто не поняла. Мозг отказался обрабатывать эти слова. «Десять тысяч рублей». Сумма, за которую даже хорошее зимнее пальто не купишь. Сумма, которая не стоит даже месячного счета за лекарства, что мы оплачивали. Это была не благодарность. Это было циничное, расчетливое, публичное унижение. Плевок в лицо. Пощечина, оглашенная в присутствии свидетелей и скрепленная нотариальной печатью.
И тогда волна жара ударила мне в лицо. Горячая, сжигающая краска стыда, обиды и дикой, неконтролируемой яроции затопила меня с головы до ног. Я покраснела. Не от смущения, а от возмущения, такого острого и физического, что мир на секунду поплыл перед глазами.
Я услышала, как Алексей фыркнул, пытаясь подавить смех. Видела, как Татьяна, наконец подняв глаза, бросила на меня быстрый, острый взгляд — взгляд полной и безраздельной победы. В нём было всё: «Мы выиграли. Ты — ничто. Твоё место вот здесь, в грязи, за десять тысяч».
Игорь сидел, превратившись в статую. Он даже не посмотрел на меня. Он был сломлен окончательно.
Адвокат Петров аккуратно сложил свои бумаги.
—Воля наследодателя изложена предельно ясно, — сказал он своему клиенту, Татьяне. — Поздравляю. Теперь можно приступать к оформлению свидетельств о праве на наследство.
Это слово — «поздравляю» — прозвучало как последний, заключительный аккорд в этом циничном спектакле.
Я встала. Ноги были ватными, но я держалась прямо. Мне нужно было уйти. Сейчас. Потому что ещё секунда — и я сорвусь. Заору на весь этот кабинет, разорву эти бумаги, вцеплюсь в эту самодовольную Татьяну.
— Всё? — спросила я нотариуса, и мой голос, к моему удивлению, прозвучал хрипло, но твердо.
—Да, процедура оглашения завершена. Вы можете получить копии…
—Не нужно, — перебила я её. Я посмотрела на Игоря. — Игорь. Пойдем.
Он медленно, будто скрипучая кукла, поднялся. Не глядя ни на кого, он пошел к выходу. Я шла за ним, чувствуя на своей спине их взгляды — смесь презрения, жалости и торжества.
Мы вышли на улицу. Весеннее солнце било в глаза, было тепло, пахло талым снегом и бензином. Совершенно обычный день.
Игорь остановился у машины, уперся руками в капот и наконец издал звук — тихий, надрывный стон, полный такой боли и унижения, что у меня сжалось сердце.
Я подошла и положила руку ему на спину. Он содрогнулся.
—Часы и инструменты, — прошептал он. — Папины часы… А мне… мне…
—Мне — десять тысяч, — договорила я за него. Голос мой снова обрел жесткость. Вся боль и шок начали кристаллизоваться во что-то иное. В холодную, бескомпромиссную решимость. — Ты понял, Игорь? Это не завещание. Это месть. Месть мне за то, что я посмела говорить правду. И тебе — за то, что ты был со мной. Они её убедили, что мы — предатели. И она нас уничтожила. Юридически и морально.
Он повернулся ко мне. Его глаза были пусты.
—Что мы можем сделать? Всё законно. Она в своем уме была, нотариус подтвердила. Всё кончено.
—Нет, — сказала я, и в моем голосе впервые зазвучала не надежда, а железная воля. — Это только начало. Они думают, что выиграли. Они думают, что мы сломимся и уйдем. Они перегнули палку. Десять тысяч… — Я задохнулась от новой волны ярости. — Это уже перебор. Это даже не жадность. Это садизм. И за это придется ответить.
— Как? — в его голосе была лишь апатия.
—Мы найдем способ. Мы нанимаем своего адвоката. Не такого, как их Петров. Нам нужен боец. Мы оспариваем всё. И завещание, и ту доверенность. Мы докажем, что на мать оказывали давление. Что она была не в состоянии адекватно оценивать… Пойми, они слишком торопились! Они допустили ошибки. И мы их найдем.
Я смотрела на его потерянное лицо и понимала, что сейчас решается всё. Или он соберется, или мы проиграли навсегда — не только квартиру, но и себя.
—Ты хочешь судиться с собственной сестрой? — спросил он тупо.
—Я хочу судиться с людьми, которые ограбили и унизили твою мать при жизни, а теперь грабят и унижают нас! — моя решимость, наконец, прорвалась наружу. — Игорь, они оставили тебе символический хлам. А мне — сумму, на которую даже достойный букет цветов на её могилу не купишь. Они вытерли об нас ноги. И если ты сейчас сядешь в эту машину и поедешь домой смиряться, то они победят по-настоящему. Навсегда. Ты этого хочешь?
Он долго смотрел на меня. В его глазах медленно, с огромным трудом, угасала пустота и разгорался новый огонь. Не ярости, а той самой тяжелой, мужской решимости, которую я видела в нем лишь однажды — когда он согласился идти к нотариусу проверять доверенность.
—Нет, — тихо сказал он. — Не хочу.
—Тогда поедем не домой. Поедем искать адвоката. Сегодня. Сейчас.
Я села в машину, и он, после секундной паузы, сел за руль. Он завел двигатель, и мы поехали, оставляя позади кабинет нотариуса, где только что было похоронено наше доверие и объявлена война.
Точка кипения была пройдена. Теперь начиналось кипение.
Наш новый адвокат, Сергей Михайлович Ковалев, не был похож на гладкого и бездушного Петрова. Это был мужчина лет пятидесяти, с живыми, проницательными глазами и спокойной, но абсолютно не терпящей возражений манерой говорить. Его кабинет был завален папками, а на стене висела лицензия и дипломы ведущих юридических вузов. Мы нашли его по рекомендации того самого Максима из сферы недвижимости: «Берет сложные семейные споры, не боится давления, работает на результат».
Мы просидели у него больше двух часов, выкладывая всё по порядку: от того первого ужина до унизительного чтения завещания. Сергей Михайлович слушал, не перебивая, лишь изредка задавая уточняющие вопросы, делая пометки в блокноте. Когда мы закончили, он откинулся в кресле и сложил руки.
— Ситуация, к сожалению, типовая. Алгоритм отработан: изоляция пожилого человека, внушение мыслей о предательстве со стороны одних родственников и безграничной преданности — со стороны других, стремительное оформление юридических документов в пользу «преданных». Но здесь есть нюансы, которые дают нам пространство для манёвра.
— Какие? — спросил Игорь, впервые за несколько дней в его голосе появился слабый проблеск интереса.
— Первое. Крайне сжатые сроки. Между первым разговором об уходе, оформлением генеральной доверенности и составлением нового завещания прошли считанные недели. На фоне тяжелой болезни и предстоящей операции это может трактоваться как состояние психологического давления и беспомощности наследодателя. Второе. Наличие «неадекватного», если можно так выразиться, пункта в завещании — десять тысяч рублей невестке. Суд может расценить это как признак личной неприязни, искусственно навязанной или усиленной, что ставит под сомнение свободу волеизъявления в целом. И третье, самое важное.
Он посмотрел прямо на Игоря.
— Вы, Игорь Игоревич, год назад получили инвалидность третьей группы после производственной травмы. Правильно?
Игорь кивнул, не понимая.
— Согласно статье 1149 Гражданского кодекса РФ, нетрудоспособные супруги наследодателя имеют право на обязательную долю в наследстве. Независимо от содержания завещания. Вы являетесь нетрудоспособным супругом своей матери?
— Я… я её сын, — растерялся Игорь.
— Верно. Для детей эта норма тоже работает. Но здесь есть важный момент: право на обязательную долю возникает, если вы были нетрудоспособны на день смерти наследодателя и при этом не менее года до её смерти находились на её иждивении. Жили вместе? Получали от неё регулярную материальную помощь, которая была вашим основным источником дохода?
Игорь опустил голову.
— Нет. Мы жили отдельно. И я на её иждивении не находился. У меня своя работа, своя семья.
Я почувствовала, как внутри всё снова сжимается от разочарования. Но адвокат поднял руку.
— Это усложняет задачу, но не закрывает её полностью. Основа для иска будет другой. Мы подаем иск о признании завещания недействительным. Основания — совершение его под влиянием обмана, заблуждения, стечения тяжелых обстоятельств. Мы утверждаем, что Валентина Ивановна, будучи больной, изолированной и психологически зависимой от дочери и зятя, не могла в полной мере осознавать последствий своих действий. А они, пользуясь этим, внушили ей негативный образ остальных родственников и подтолкнули к составлению завещания в их пользу.
— Сможем это доказать? — спросила я.
— Доказывать придется косвенно. Нам нужны свидетельства. Соседи, которые видели, что к вашей свекрови кроме Татьяны и Алексея никто не ходил. Врачи, которые могут подтвердить её подавленное психологическое состояние, влияние сильнодействующих препаратов на ясность сознания. История переписки, звонков. Ваши попытки помочь и их блокирование. Всё, что рисует картину изоляции и давления. И, конечно, сама доверенность, оформленная столь стремительно, — это весомый аргумент в пользу их корыстных намерений.
— Это будет долго? — спросил Игорь.
— И дорого, — откровенно сказал Сергей Михайлович. — И нервно. Они будут сопротивляться. Будут давить на вас, пытаться договориться «полюбовно» на невыгодных условиях, могут распространять порочащие слухи. Готовы ли вы к этому?
Мы переглянулись. В глазах Игоря я увидела ту же решимость, что была у меня.
— Готовы, — сказал я за нас обоих.
— Тогда начинаем. Первое: подаем заявление о принятии наследства. Вы, Игорь Игоревич, как сын, заявляете о своих правах, несмотря на завещание. Это формальность, но необходимая. Второе: я запрашиваю у нотариуса, ведущего наследственное дело, копию завещания и доверенности. Третье: составляем исковое заявление. Параллельно начинаем собирать доказательную базу.
Война началась. Первые залпы были бумажными: заявления, запросы, копии. Но эхо от них докатилось мгновенно.
Через три дня Игорю позвонила Татьяна. Впервые за много месяцев её голос в трубке звучал не холодно-презрительно, а взволнованно и даже панически.
— Игорь, что ты делаешь? Ты что, подал на наследство? Ты с ума сошел? Мама всё четко распределила! Ты хочешь опозорить её память судом?
Игорь, по нашей договоренности с адвокатом, отвечал коротко и нейтрально.
— Я действую в рамках закона. У меня есть вопросы к обстоятельствам составления завещания. Их разрешит суд.
— Какие вопросы?! Ты что, думаешь, мы маму обманули? Да она сама всё решила, потому что видела, кто ей друг, а кто… — она запнулась. — Игорь, это же позор! Нас будут таскать по судам, судить… Брось ты эту авантюру! Давай поговорим как взрослые люди.
— Я готов говорить. В присутствии моего адвоката. Можем встретиться у него в кабинете.
В трубке раздался гневный вздох.
— Ты совсем от рук отбился! Эта твоя Лена тебе голову запудрила! Ладно, не хочешь по-хорошему… — и она резко положила трубку.
Следующей была попытка давления через «общественность». На следующий день мне позвонила какая-то дальняя родственница со стороны свекра, с которой мы не общались лет десять.
— Леночка, дорогая, что это я слышу? Суд? Да вы что, родные люди! Таня мне всё рассказала, как она одну, бедную, маму выхаживала, денег не жалела, а вы теперь обиженки строите… Нехорошо это. Бог накажет. Вы лучше миром, по-семейному…
Я вежливо, но твердо ответила, что это дело нашей семьи, и положила трубку. Было ясно: Татьяна запустила кампанию по нашему шельмованию.
Потом пришло письмо от адвоката Петрова. Официальное, на бланке. В нём в вежливых, но угрожающих выражениях предлагалось «во избежание судебных издержек и дальнейшего обострения конфликта» отказаться от претензий. Взамен Татьяна, «движимая духом примирения», готова была выплатить Игорю «компенсацию» в размере пятисот тысяч рублей. За квартиру, которая стоила пятнадцать миллионов.
Мы с Игорем читали это письмо и молчали. Цинизм суммы был ошеломляющим.
— Отвечать будем? — спросил он.
— Нет, — сказала я. — Любой ответ будет воспринят как начало торга. Мы молчим и действуем по плану.
Самым трудным был сбор доказательств. Мы обошли соседей. Некоторые, боясь ссоры, отнекивались: «Мы ничего не знаем, не видели, не слышали». Но одна пожилая женщина, жившая этажом ниже, согласилась поговорить.
— Вашу маму почти не было видно последние полгода, — сказала она, оглядываясь. — Только ваша сестра да её муж. Бегали, суетились. А вы… вы приезжали редко. И стучали в дверь подолгу, бывало. И уезжали с полными сумками… продуктов, что ли. Это я из окна видела. Нехорошая история. Чувствовалось, что там неладно.
Её слова мы записали на диктофон, с её согласия. Это было немного, но уже что-то.
Запрос адвоката в частную клинику, где Валентина Ивановна проходила реабилитацию, уперся в стену. Клиника сослалась на врачебную тайну. Придется запрашивать через суд.
Мы жили в состоянии постоянного стресса. Игорь плохо спал, я срывалась на работе. Деньги на адвоката уходили быстро, и мы уже задумывались о кредите. Но отступать было нельзя.
Через месяц Сергей Михайлович позвонил и сказал коротко:
— Иск подан. Дело принято к производству. Первое предварительное заседание через три недели. Готовьтесь. Они будут бить по вам, как по слабому звену. Особенно по вам, Елена. Вы — «злая невестка», которая всё и начала. Будьте готовы к грязи.
Я положила трубку и посмотрела на Игоря. Он сидел на кухне и пил холодный чай. На лице у него была такая усталость, которую я никогда раньше не видела.
— Что? — спросил он, почувствовав мой взгляд.
— Всё начинается, — сказала я. — Настоящая война. Теперь мы увидим, на что они действительно способны.
Он кивнул и протянул руку через стол. Я взяла её. Она была теплой и твердой. Впервые за много месяцев мы были не просто союзниками по несчастью. Мы были одним целым, закованным в броню из усталости, обиды и непоколебимого решения идти до конца. Какой бы грязной ни была эта война.
Суд. Это слово висело в нашем доме тяжелым, гулким эхом все эти месяцы. И вот мы сидели на жесткой скамье в небольшом, пропахшем пылью и формальностью зале заседаний районного суда. Сергей Михайлович, наш адвокат, был сосредоточен, перебирая последние пометки. Напротив, за таким же столом, сидели Татьяна, Алексей и их адвокат Петров. Он что-то тихо говорил им, и они кивали, изредка бросая в нашу сторону взгляды, полные холодной уверенности и презрения.
Игорь сидел, сжав кулаки, его колено нервно подрагивало. Я положила ладонь ему на руку, стараясь дышать ровно. Сегодня должен был решиться исход всей этой изматывающей войны.
Судья — женщина лет сорока с усталым, непроницаемым лицом — открыла заседание. Сухой пересказ исковых требований: признать завещание недействительным, восстановить права наследника по закону, Игоря Игоревича.
Первой слово взяла сторона ответчиков. Адвокат Петров встал, поправил галстук и заговорил гладким, отрепетированным голосом. Он говорил о священном праве гражданина на свободное волеизъявление, о ясном уме и твердой памяти Валентины Ивановны, засвидетельствованных нотариусом. Он живописал картину безграничной заботы и самоотверженности его клиентов, Татьяны и Алексея, и, контрастом, — отстраненность и равнодушие истца, который «предпочел материальные расчеты живому участию в судьбе матери». Он даже упомянул мои «другие заботы», произнеся эту фразу с леденящей иронией.
— Наследодатель, будучи человеком осознанным и справедливым, — закончил он, — лишь адекватно оценила вклад каждого из детей в свою жизнь и соответствующим образом распорядилась своим имуществом. Любые попытки оспорить её волю есть не что иное, как жалкая попытка несостоявшихся наследников поживиться за счёт тех, кто нёс на своих плечах весь груз заботы и ответственности.
Когда слово дали Сергею Михайловичу, атмосфера в зале изменилась. Он не встал. Он просто начал говорить, спокойно, без пафоса, опираясь на факты.
— Уважаемый суд, мы не оспариваем право гражданина на завещание. Мы оспариваем обстоятельства, при которых оно было составлено. Мы говорим не о справедливости, а о злоупотреблении. Имеются следующие факты.
И он пошел по пунктам, как мы с ним и готовили. Он говорил не эмоционально, а как бухгалтер, сводящий баланс. Даты: диагноз, оформление генеральной доверенности, составление нового завещания — всё в течение нескольких недель, на фоне тяжелой болезни и страха перед операцией. Показания соседки (он зачитал выдержку из её письменного объяснения) об изоляции наследодателя и активности только одной стороны. Он представил квитанции об оплате нами части лечения и реабилитации, несмотря на блокировку общения.
— Но самый красноречивый факт, — продолжил Сергей Михайлович, — это содержание самого оспариваемого документа. Сыну, с которым у наследодателя, по словам противоположной стороны, не было конфликта, завещаны сувениры. Невестке, которая, опять же по их словам, просто «имела другие заботы», — сумма в десять тысяч рублей. В условиях, когда основное имущество — квартира стоимостью порядка пятнадцати миллионов рублей — полностью отходит дочери. Это не справедливость. Это демонстративное унижение, характерное для ситуации, когда волю человека исказили, направив его обиду в нужное для манипуляторов русло.
Петров пытался возражать, говоря о субъективности восприятия, но судья остановила его жестом.
Затем начался перекрестный допрос. Самым тяжелым был момент, когда Петров, обращаясь к Игорю, спросил ледяным тоном:
— Скажите, истец, а почему вы, будучи, как мы слышали, так озабочены благополучием матери, не обратились в органы опеки, если считали, что её обманывают? Не потому ли, что ваши опасения были надуманными и возникли лишь тогда, когда вы осознали размер причитающегося вам наследства?
Игорь побледнел. Я видела, как у него дрогнула губа. Он промолчал пару секунд, собираясь с мыслями.
— Я… не думал, что родная сестра способна на такое, — тихо, но четко сказал он. — Я ошибался. И теперь пытаюсь это исправить. Хотя бы для того, чтобы память о матери не была осквернена этой… сделкой.
Судья дала слово Татьяне. Она встала, изобразив на лице благородное страдание.
— Я просто не понимаю, зачем всё это. Мама хотела тишины и покоя. Она всё решила сама. Да, было тяжело. Да, мы с мужем всё положили на алтарь её здоровья. А брат… брат просто приезжал иногда. И теперь судится. Из-за денег. Мне стыдно за него.
Она села, демонстративно вытирая сухие глаза. Алексей мрачно кивал.
После прений, которые были жаркими, судья удалилась в совещательную комнату. Эти сорок минут ожидания были пыткой. Игорь молча курил в коридоре. Я смотрела в потолок. Татьяна и Алексей отошли в сторону, они что-то горячо обсуждали, но в их позах уже не было прежней уверенности, сквозила нервозность.
Наконец, нас пригласили обратно в зал для оглашения решения. Судья зашла с папкой в руках, её лицо ничего не выражало.
— Именем Российской Федерации, — началась она монотонно, и у меня похолодело внутри. — Решение по гражданскому делу по иску Игоря Игоревича к Татьяне Игоревне о признании завещания недействительным…
Она говорила долго, зачитывая формулировки. Сначала излагала обстоятельства, позиции сторон. Потом перешла к оценке доказательств. Сердце колотилось так, что я почти не слышала слов. Пока не услышала ключевую фразу:
— …Суд считает установленным, что при составлении оспариваемого завещания имело место стечение тяжелых обстоятельств — тяжелая болезнь наследодателя, её зависимость от помощи третьих лиц, что могло повлиять на свободу её волеизъявления в ущерб интересам одного из наследников по закону. Вместе с тем, суд не находит достаточных оснований для полной отмены завещания, так как воля наследодателя в отношении основной массы имущества выражена четко…
Я схватила Игоря за руку. Что это значило? Полуправда?
— На основании изложенного, руководствуясь статьями 1117, 1131 Гражданского кодекса РФ, суд РЕШИЛ: Признать завещание Валентины Ивановны частично недействительным в части, нарушающей право истца, Игоря Игоревича, на обязательную долю в наследстве…
Обязательная доля! Сергей Михайлович едва заметно кивнул, уголки его гут дрогнули.
— …Вменить в удовлетворение обязательной доли одну четвертую долю в праве собственности на квартиру по адресу… Остальное имущество, в соответствии с завещанием, наследует Татьяна Игоревна…
Четверть. Не половина, как если бы завещания не было вовсе, а четверть. Но это была победа. Юридическая, сухая, но победа. Не сувениры. Не десять тысяч. А четверть дорогой квартиры.
Я увидела, как лицо Татьяны исказила гримаса чистой, неподдельной ярости. Алексей что-то прошипел ей на ухо, хватая её за локоть. Адвокат Петров лишь развел руками, смерив нас холодным, деловым взглядом — он свою работу сделал, теперь исход дела его волновал мало.
После формальностей, за дверьми суда, нас нагнали. Татьяна подошла вплотную, её глаза горели.
— Довольны? — выдохнула она, и её голос был хриплым от злости. — Получили свою долю с барского стола? Наглые попрошайки! Мама была права насчёт вас!
Игорь, который всё это время молчал, вдруг выпрямился. Он смотрел на сестру не с гневом, а с каким-то бесконечным утомлением и жалостью.
— Таня, мы не просили этого. Мы просили справедливости. И суд её нам дал. Не всю, но дал. А ты… ты так и не поняла, что проиграла не квартиру. Ты проиграла всё.
Она фыркнула и, не сказав больше ни слова, развернулась и пошла прочь, за ней побежал Алексей, что-то угрожающе бормоча.
Сергей Михайлович, выйдя следом, пожал нам руки.
— Решение обжалованию почти не подлежит, шансов у них мало. Поздравляю. Теперь нужно будет решать с квартирой: либо они выкупают вашу долю по рыночной стоимости, либо вы продаёте её целиком и делите деньги. Будьте готовы к новым торгам, но уже с позиции силы.
Мы поблагодарили его и поехали домой. Победа не чувствовалась победой. Не было радости, облегчения. Была тяжелая, выстраданная усталость. Пустота.
Дома, за чаем, мы долго молчали. Потом Игорь сказал:
— Четверть квартиры. Миллионы. Но у меня нет больше ни матери, ни сестры. И есть ощущение, что мы все в этой грязи извалялись.
— Мы не начинали эту грязь, — тихо ответила я. — Мы лишь отказались в ней молча тонуть. Да, мы все в ней. Но мы вышли. И мы вместе.
Он посмотрел на меня, и в его глазах впервые за много месяцев появилось что-то, отдаленно напоминающее мир.
— Да. Вместе.
Справедливость, которую мы получили, была холодной и безрадостной. Она не вернула семью, не воскресила доверие. Она просто поставила точку в истории под названием «жадность». Она дала нам не счастье, а шанс. Шанс начать всё заново. С чистого, пусть и испачканного прошлым, листа. С деньгами, которые позволят погасить ипотеку, обеспечить будущее Алиске. И с пониманием, которое дороже любой квартиры: какие бы бури ни обрушивались на семью, только стоя плечом к плечу, можно выстоять. Даже если после бури вокруг остаются лишь руины.