В конце декабря тайга погрузилась в ледяной сон. Деревья застыли, обмякшие под тяжестью снега, ветер выл, как потерявший путь дух. Морозы сковали землю, и даже дыхание природы замерло. Лишь редкие создания — кедровки с их резкими трелями, соболи, скользящие по снежной кромке, белки, перепрыгивающие с ветки на ветку — оживляли эту белую пустыню. Но и они выходили ненадолго: проверить запасы, размять окоченевшие лапы — и снова исчезали в глубине своих убежищ, где тепло, безопасно и тихо.
А вот копытные страдали. Лоси, изюбры, косули — все бродили по колено, а то и по брюхо в снегу, выискивая хоть какой-то мох, лишайник, кору. Зайцы метались в панике, не находя под снежным покровом ни травинки. Но тяжелее всех приходилось волкам.
Им требовалось много мяса — особенно теперь, когда зима выжимала из них последние силы. Охота становилась всё труднее: глубокий снег не давал развить скорость, а копытные, хоть и ослабевшие, всё ещё могли укрыться в ущельях, в ельниках, за крутыми сопками. Волки слабели. И с каждым днём стая становилась жестче — не от злобы, а от голода, от инстинкта выживания.
Слабых изгоняли. Больных — убивали. Иногда даже съедали. Таков был закон тайги: только сильные имеют право на жизнь.
---
Старый волк, когда-то вожак, теперь брёл за стаей на почтительном расстоянии. Он не просил — просто следовал, как тень. Иногда подбирал объедки, иногда — ничего. Его уже не считали своим. Он был обузой, воспоминанием, лишним грузом. И всё же он шёл. Потому что не знал, куда ещё идти.
А в это время, за много километров от его страданий, в глухом зимовье, затерянном среди северных сопок, жил охотник Филипп Кольцов. Он не смог вернуться в посёлок к концу декабря: снегопады перекрыли все пути. Сугробы достигали волчьего брюха. Протаптывать лыжню было делом на целый день, а иногда и на два. Филипп знал, что ночевать в тайге при таких морозах — всё равно что играть в русскую рулетку со стужей. Он не боялся холода, но уважал его.
У него и так дел было — осенью он заготовил шкурки, нарубил дрова, починил ловушки. Зимой выходил на промысел раз в неделю — пушнина почти не шевелилась, зверь сидел по норам. А в остальное время он сидел в избе, колол дрова, варил уху из прошлогодней щуки, чинил ружьё и смотрел в окно.
Именно в один из таких дней, когда он укладывал дрова в поленницу, его вдруг охватило странное чувство. Спина напряглась, волосы на затылке встали дыбом, мурашки пробежали от шеи до плеч, будто кто-то наблюдал за ним из-за ельника.
Не раздумывая, он схватил топор и резко обернулся.
— Эй, кто там? — крикнул он.
Но его голос утонул в снегу, как камень в болоте. В ответ — ни звука. Лишь еловые ветки слегка дрогнули. И вдруг — скрип. Шорох. Едва слышный вздох.
Филипп, не колеблясь, зарядил ружьё, надел лыжи и направился вглубь подроста. Он снова крикнул:
— Кто там есть? А ну, выходи!
Тишина. Только ветер шелестел хвоей. Но на лыжне он заметил царапины — как от когтей. Следы вели дальше. Он прошёл ещё сотню метров — и снова те же отметины. Сначала подумал: собака. Потерялась, ранена, боится человека. Лучше, чем медведь, — шатун зимой непредсказуем и смертельно опасен. Следы бы были иные — широкие, утоптанные.
Но всё же тревога не отпускала. Мурашки вернулись. Затылок словно обложило льдом.
Вернувшись к избе, он продолжил работу, но взгляд то и дело уходил в сторону ельника. Откуда здесь собака? До ближайшего охотника — почти полсотни вёрст!
А ночью раздался звон — кто-то коснулся пустых консервных банок у поленницы. Филипп мгновенно вскочил, схватил ружьё, вышел в темноту и включил фонарь.
В луче света вспыхнули глаза — жёлто-зелёные, огромные, полные боли и страха. А следом — молниеносный прыжок в тьму.
Выстрел прогремел в ночи. Но волк скрылся. Филипп обошёл избушку, нашёл глубокую борозду в снегу — зверь в панике проложил себе путь. Крови не было. Следы вели к его старой лыжне… и исчезали.
Он лег на нары, но сна не было до самого ледяного рассвета.
Волчья стая наведывалась к его участку редко. Они оставляли после себя глубокие тропы и долгие ночные концерты — воя в полнолуние. Филипп научился различать голоса: вожак рычал хриплым басом, самка отвечала чистым, звонким лаем. Молодые волки во́ли хаотично, незрело.
Но однажды в эту симфонию ворвался новый звук — одинокий, надтреснутый, полный безысходности. Это пел старик. Изгой. Его вой не был частью стайного ритуала. Он кричал тайге: «Я ещё здесь. Но меня уже нет».
Именно тогда Филипп вспомнил историю лесника Полякова. К тому однажды пришёл волк с капканом на лапе. Оборвал верёвку, но не смог снять железо. Приполз к дому — не для нападения, а за помощью. И лесник его освободил.
И вот теперь — снова. Неизвестно зачем, не надеясь ни на что, старый волк пришёл к человеку. Может, в последней отчаянной попытке выжить. А может — просто умереть не в одиночестве.
Филипп знал, что должен убить его. Волки — разбойники. Они губят молодняк, рушат баланс тайги. Да и премия от леспромхоза за шкуру не помешает. Он расставил капканы — у избушки, на сужениях лыжни, около приманки. Голодный зверь не устоит.
И действительно, к вечеру, когда солнце коснулось гребня сопки, раздался лязг и жалобный вой.
Волк попал.
Филипп вышел с ружьём. Зверь лежал на лыжне, не пытаясь вырваться. Он смотрел на человека с такой покорностью, будто давно смирился со смертью. Шерсть — свалявшаяся, рёбра — как барабаны, зубы — обломки. Глаза — пустые. Ни страха, ни боли, ни надежды.
Но вдруг — рывок. Оскал. Рык. Из груди вырвался слабый, хриплый звук. Как будто тело в последний раз попыталось напомнить миру: «Я всё ещё волк».
Филипп прицелился. Палец на спусковом крючке. Холод металла — знакомый, верный. Но вдруг — скулёж. Тихий, пронзительный. Жалоба на судьбу. На тайгу. На человека.
И рука опустилась.
— Вот чёрт… — прошептал Филипп.
Он не знал, почему сделал это. Просто почувствовал: «Не надо». Как будто кто-то внутри — или сверху — приказал остановиться. Он подошёл ближе. Волк лежал, не шевелясь. И вдруг — перевернулся на спину. Жест полного подчинения. Последнее достоинство — отдано человеку.
Филипп освободил его из капкана. Два пальца были зажаты, но не сломаны.
Он молча вернулся к избе. Оглянулся — волк сидел на хвосте, не понимая, что произошло. Тогда охотник принёс кусок брезента, бросил в углубление у старой ели. Поверх — кабанью шкуру. Потом кусок зайчатины.
Волк не бросился. Обнюхал. Потом лег. И смотрел на дверь, из которой исчез человек.
Так началась их странная дружба.
Филипп начал кормить его. Варил кашу с остатками птицы, тушёными шкурками соболей. Волк ел, смотрел в окно, поднимал голову, как только Филипп подходил к щели. Он слушал вороний галдёж — знал: где вороны, там еда. Возможно, его стая…
Однажды ночью, под луной, вдалеке раздался волчий во́й. Старик молчал долго. Потом — поднял морду и завыл. Голос был хриплый, но сильный. Песня прошлого. Песня, полная боли и величия.
Его потомки умолкли. Может, пожалели.
С каждым днём волк крепчал. Глаза прояснились. Хвост перестал волочиться. Он даже начал встречать охотника стоя.
Но наступила середина января. Холода смягчились. Филиппу пора было обходить свои заимки — обход занял бы неделю. Он оставил волку запасы, благословил его и ушёл.
А когда вернулся… Всё было кончено. Следы стаи вели прямо к избе. Они пришли по его лыжне. Услышали во́й старика — и нашли его.
Под елью остались лишь клочья шерсти и круг тёмной крови, припорошенный снегом. Больше — ничего.
Филипп стоял молча. В груди — лёд. Он спас волка. Выкормил. Вернул ему жизнь. А стая… пришла и съела его. Своего отца. Своего деда.
С тех пор он больше не уважал волков. Ненависть осталась — но исчезло уважение. Потому что уважение требует чести. А в этом — не было ни чести, ни закона. Только жестокость.
Теперь, в длинные зимние ночи, он часто просыпается ото сна. Ему снова слышен тот во́й — грустный, одинокий, полный боли. Он садится на нары, смотрит в маленькое окно и думает: «Почему я не остался?»
И знает: этот вопрос будет преследовать его до конца дней.