Елена Ильинична любила свой порядок так, как некоторые любят мужчин — страстно, ревниво и бескомпромиссно. В её «трешке» на Цветном бульваре, доставшейся еще от деда-профессора, каждая вещь знала свое место и боялась его покинуть. Пыль в этой квартире не летала, она здесь не выживала.
Елене было пятьдесят шесть. Работала она старшим администратором в дорогой стоматологии, где один имплант стоил как крыло от самолета, а пациенты пахли дорогим парфюмом и страхом. Эта работа научила Елену двум вещам: улыбаться одними губами, пока глаза сканируют кредитоспособность клиента, и никогда не верить людям, которые говорят: «Я только спросить».
Сын Пашка был её ахиллесовой пятой. Двадцать шесть лет, программист, добрый, как сенбернар, и такой же доверчивый. Елена всё ждала, когда же в нем проснется здоровая мужская сволочность, но Паша упорно переводил бабушек через дороги (даже тех, кому туда не надо) и кормил всех бездомных котов в округе.
Гром грянул в среду вечером. Елена Ильинична как раз медитировала над кастрюлей с рассольником. Перловка сварилась идеально — зернышко к зернышку, соленые огурцы томились в сковороде с томатной пастой «Помидорка» (дорого, но вкус того стоит), а по кухне плыл божественный запах говяжьей грудинки.
В замочной скважине завозился ключ. Елена глянула на часы: семь вечера. Паша обычно приходил в восемь. Значит, случилось что-то экстраординарное. Либо уволили, либо влюбился. И неизвестно еще, что хуже.
Дверь открылась, и в прихожую, сверкая мокрыми от дождя ботинками, ввалился сын. А за ним, стараясь слиться с вешалкой для пальто, вползло Нечто.
— Мам, знакомься, — голос Паши дрожал от торжественности момента и скрытого страха. — Это Настя. Ей некуда идти.
Елена Ильинична вытерла руки полотенцем, медленно, как хирург перед операцией, и вышла в коридор.
Настя представляла собой зрелище, способное выдавить слезу даже у налогового инспектора. Маленькая, худенькая, в какой-то нелепой китайской курточке не по сезону, из которой торчали тонкие запястья. На ногах — тряпичные кеды, насквозь мокрые. Огромные серые глаза смотрели на Елену с выражением побитой собаки, ожидающей пинка. Рядом стоял клетчатый баул — такие носили челноки в девяностые.
— Здравствуйте, — пискнуло Нечто. Голос был тонкий, дрожащий, словно комариный писк. — Извините, пожалуйста... Я ненадолго... Я на вокзале могу...
— На каком вокзале? — тут же взвился Паша, закрывая её своей широкой спиной. — Мам, ты не представляешь! Её тетка выгнала! Родная тетка! Зимой! Ну, почти зимой, ноябрь же! Она сирота, мам.
Слово «сирота» повисло в воздухе, тяжелое и липкое, как просроченный кисель. Елена Ильинична почувствовала, как внутри у неё срабатывает профессиональная сигнализация. «Сирота» в двадцать два года (на вид девице было не больше) — это, конечно, трагедия, но обычно к этому возрасту сироты уже имеют хоть какой-то жизненный план, кроме клетчатой сумки.
— Проходите, — сухо сказала Елена. — Обувь на коврик. Сумку... сумку в ванную, протереть дно. Паша, ты знаешь где тряпка. И мыть руки. У нас рассольник.
За ужином выяснились подробности, достойные сериала на канале «Россия-1».
Настя, или Настенька, как её тут же начал называть Паша, приехала из маленького городка под Тамбовом. Мамы не стало три года назад, папа «исчез в тумане» еще до рождения. Жила с теткой. Тетка пила, приводила мужиков, а вчера, в пьяном угаре, выставила племянницу за дверь, потому что той, видите ли, «жилплощадь нужна для личной жизни».
— Она даже вещи мне собрать не дала, — Настенька шмыгнула носом и отправила в рот ложку рассольника. — Вот, что успела схватить... Паспорт и кофту.
Елена Ильинична смотрела, как девушка ест. Ела она жадно, быстро, но при этом аккуратно, стараясь не стучать ложкой. Хлеб отламывала маленькими кусочками и съедала до последней крошки. «Голодная, — отметила про себя Елена. — Или хорошо играет голодную».
— И где вы познакомились? — спросила Елена, подливая девушке сметаны. Сметана была фермерская, триста рублей за банку. Настенька посмотрела на сметану как на икону.
— В метро, — просиял Паша. — Она плакала на лавочке. У неё украли кошелек. Представляешь, мам? Тетка выгнала, она приехала в Москву искать работу, а тут на вокзале сразу — бац, и кошелек срезали.
«Комбо, — подумала Елена. — Сирота, бездомная, да еще и обворованная. Прямо джекпот для моего блаженного сына».
— И что ты планируешь делать, Настя? — Елена включила режим «администратор». Голос ровный, без эмоций, только факты.
Настя подняла на неё свои озера, полные слез.
— Я не знаю... Я работу найду. Я всё умею. Я полы могу мыть, посуду... Я на повара училась, но не доучилась, денег не было. Я вам мешать не буду, Елена Ильинична! Я вот тут, в уголочке, на коврике...
— На коврике у нас кот спит, — отрезала Елена. — А люди спят на диване. Паша, постелешь ей в гостиной. На пару дней. Пока работу не найдешь.
Паша посмотрел на мать с таким обожанием, что Елене стало тошно. Он видел в ней святую спасительницу. А Елена видела в Настеньке что-то, что ей очень не нравилось. Какой-то слишком цепкий взгляд, которым «бедная сиротка» оценила немецкий кухонный гарнитур, встроенную технику Bosch и золотую цепочку на шее хозяйки.
Но выгнать девчонку в ночь она не могла. Воспитание не позволяло, да и Паша бы не простил.
— Спасибо вам, — прошептала Настя. — Вы святая женщина.
— Я не святая, я просто брезгливая, — буркнула Елена. — Не люблю, когда дети на вокзалах спят. Ешь давай. И добавки возьми, а то светишься вся...
«Пара дней» растянулась на неделю. Потом на две.
Настенька оказалась идеальной жертвой обстоятельств. Работу она искала, честно. Каждое утро, пока Елена собиралась в клинику, Настя сидела на кухне с Пашиным ноутбуком и что-то выписывала в блокнотик.
— Ну как успехи? — спрашивала Елена, застегивая пальто.
— Ой, Елена Ильинична, везде опыт нужен, — вздыхала Настя, зябко кутаясь в Еленин старый халат (свой у неё был слишком тонкий, пришлось выделить «барское плечо»). — Или регистрация московская. Или английский. А я же в школе немецкий учила... А в «Пятерочку» я ходила, там говорят — мест нет.
Елена знала, что в «Пятерочке» места есть всегда, текучка там такая, что персонал меняется быстрее, чем ценники. Но промолчала.
Зато по дому Настя шуршала как мышь. И это настораживало.
Приходя с работы, Елена находила квартиру в стерильной чистоте. Полы блестели, пыль была уничтожена как класс, а на плите всегда что-то шкварчало.
— Я вот тут картошечки пожарила, — лепетала Настя, встречая хозяйку в переднике. — С салом. Паша любит.
Паша, возвращаясь с работы, млел. Ему нравилось, что его встречают. Что дома пахнет жареным луком, а не дорогим кондиционером для белья, как при маме. Ему нравилось чувствовать себя Большим Защитником.
— Мам, смотри, как Настя старается! — шептал он вечером, когда они оставались одни. — Ну куда мы её сейчас выгоним? Она такая беспомощная. Ей надо окрепнуть.
Елена Ильинична молчала. Она наблюдала.
Первый звоночек прозвенел через неделю. Елена обнаружила, что её любимый шампунь (профессиональный, для окрашенных волос, 2500 рублей за флакон) как-то подозрительно быстро заканчивается. А от Насти, выходящей из душа, пахло именно им — сложной композицией арганового масла и орхидеи.
— Настя, ты моим шампунем пользовалась? — спросила Елена прямо.
Настя округлила глаза и тут же, вот прямо по команде, наполнила их слезами.
— Ой, Елена Ильинична... Простите! Я перепутала! Там просто надписи не по-русски, я думала это гель для душа... У меня же своего нет, закончился тот пробник... Я больше не буду! Вычтите из еды, я вообще есть не буду два дня!
И такая драма была в этом голосе, такое самопожертвование, что Елена почувствовала себя эсэсовцем, отбирающим кусок хлеба у ребенка.
— Да мойся ты, господи, — махнула она рукой. — Только не реви. И не надо голодать, еще в обморок упадешь мне тут.
Второй звоночек был финансовым.
Елена привыкла, что холодильник — это её зона ответственности. Она покупала продукты по списку, четко планируя бюджет. С появлением Насти бюджет затрещал по швам.
Продукты исчезали. Вроде бы по мелочи. Палка сырокопченой колбасы (которую Елена брала к утреннему кофе) испарилась за один вечер.
— Ой, это мы с Пашей чай попили, — объяснила Настя. — Он так проголодался, а я ему бутербродиков наделала. Он сказал — вкусно!
Сыр, творожки, дорогие йогурты, конфеты — всё улетало в черную дыру молодого организма Настеньки и Паши. Причем Настя сама вроде как ела мало, всё время причитала: «Ой, мне только корочку», но продукты таяли.
— Паша, — сказала как-то Елена сыну. — Нам надо поговорить о деньгах. Настя живет у нас месяц. Она ест, моется, жжет свет. Ты не хочешь увеличить свой вклад в бюджет?
Паша покраснел.
— Мам, ну ты чего? Она же пока не работает. Ей трудно.
— Ей трудно, а мне легко? Я на этот «Пармезан» два часа улыбалась клиенту, который мне хамил.
— Мам, ты меркантильная, — вдруг сказал Паша. Это было новое слово в его лексиконе. Раньше он так не говорил. — У человека горе, а ты куски считаешь. Я тебе дам денег, дам! С зарплаты.
В тот вечер Елена услышала, как за стеной, в комнате Паши (Настя уже две недели как «случайно» засыпала там под фильм и оставалась до утра), идет тихий разговор.
— ...она меня ненавидит, Паш, — шептал тонкий голосок Насти. — Я вижу. Она смотрит на меня как на грязь. Сегодня я чашку взяла не ту, она так посмотрела... Может, мне лучше уйти? Под мост пойду, всё лучше, чем так...
— Глупенькая, — гудел бас Паши. — Никуда ты не пойдешь. Мама просто устала. Она добрая, просто строгая. Я ей объясню. Ты у меня самая лучшая, самая хозяйственная.
— Мне просто так стыдно, Паша... У меня даже трусиков нормальных нет, всё старое, заштопанное... Твоя мама заметила, когда я белье вешала, так скривилась...
Елена Ильинична, стоявшая в коридоре с чашкой воды, замерла. «Ах ты ж дрянь, — подумала она восхищенно. — Трусиков у неё нет. Зато талант Станиславского есть».
На следующий день Паша повел Настю в торговый центр. «Купить самое необходимое». Вернулись они с пакетами. Настя сияла, сжимая в руках пакет из «Летуаль» и коробку с зимними сапогами.
— Мам, ну нельзя же ей в кедах ходить, — виновато сказал Паша, перехватив взгляд матери. — Заболеет же. А косметика... ну, девушке надо ухаживать за собой, чтобы работу найти. В приличное место чучелом не возьмут.
Елена промолчала. Только заметила, что сапоги были не из «Кари», а из добротной натуральной кожи, тысяч за пятнадцать, не меньше. А Паша, между прочим, ходил в пуховике, который покупал еще на третьем курсе.
Вечером Елена зашла в ванную. На полочке, потеснив её кремы, стояла батарея новых баночек. Тоник, мицеллярная вода, патчи под глаза.
«Ну что ж, Настенька, — подумала Елена, глядя на свое отражение в зеркале. — Война так война. Посмотрим, чья "святая простота" окажется проще»...
Декабрь выдался слякотным и нервным. На работе у Елены был завал — перед Новым годом все вдруг решили, что встречать год Змеи без новых зубов — дурная примета. Она приходила домой выжатая как лимон, мечтая только о тишине.
Но тишины не было. В доме поселилось постоянное, зудящее присутствие постороннего человека.
Настя работу так и не нашла.
— Представляете, меня хотели взять администратором в салон красоты! — щебетала она за ужином, накладывая Паше гору пюре. — Но там график ужасный, до десяти вечера. Паша сказал — нельзя так, кто же его кормить будет? Правда, Паш?
Паша кивал с набитым ртом. Он поправился за этот месяц на пять килограммов. Домашние пирожки, жареная картошка, жирные борщи — Настя готовила так, как готовят в деревне на убой. Просто, сытно, много майонеза.
Елена пыталась делать замечания:
— Настя, зачем столько масла в салат? Это же холестерин.
— Ой, Елена Ильинична, мужику силы нужны! — Настя хлопала ресницами (теперь нарощенными, «мастер-моделью бесплатно, только за материалы», ага, знаем мы эти материалы за счет Паши). — Это вы худеете, а Паше нравится.
Самым страшным было то, что Настя начала переставлять вещи.
Сначала это были мелочи. Солонка оказалась не на столе, а в шкафу. Полотенца в ванной поменялись местами.
— Я просто убиралась, так удобнее! — оправдывалась Настя.
Но однажды Елена вернулась домой и обнаружила, что в гостиной, на её любимом диване, лежат какие-то жуткие плюшевые подушки в виде сердечек ярко-розового цвета.
— Это я уют навожу! — радостно сообщила Настя. — А то у вас всё такое серое, скучное. А скоро Новый год! Я еще гирлянду хочу повесить, вот тут, над телевизором, мигающую!
— Убери, — тихо сказала Елена.
— Что? — улыбка сползла с лица Насти.
— Убери эти подушки. Это моя квартира. Мой диван. И мой интерьер. Я не просила наводить уют. Я просила не трогать мои вещи.
Настя замерла. Губы задрожали.
— Паша! — крикнула она тоненько.
Паша вышел из комнаты.
— Что случилось?
— Твоя мама... она сказала, что мои подушки стремные... Я старалась, шила сама (на самом деле купила в Fix Price, Елена видела ценник), хотела как лучше... А она...
Настя закрыла лицо руками и убежала в ванную. Оттуда донеслись рыдания.
Паша посмотрел на мать тяжелым взглядом.
— Мам, ты чего? Она же от чистого сердца. Зачем ты её гнобишь?
— Я не гноблю, Павел. Я отстаиваю свои границы. Это мой дом, а не общежитие швей-мотористок. И кстати, где деньги за коммуналку? Месяц прошел. Ты обещал.
— Да дам я тебе денег! — взорвался Паша. — Тебе только деньги и нужны! У Насти душа болит, она сирота, ей тепла хочется, а ты... подушки тебе помешали! Злая ты, мам. Я не думал, что ты такая.
Он ушел утешать Настю. Елена осталась одна посреди гостиной с розовыми подушками. Ей захотелось выпить. Желательно водки. Но она заварила чай с мятой.
«Спокойно, Лена, — сказала она себе. — Истерика — это оружие дилетантов. Профессионалы работают с фактами».
Факты появились через три дня.
Елена собиралась на корпоратив. У неё было одно маленькое сокровище — старинная серебряная брошь с гранатами, доставшаяся от бабушки. Она надевала её редко, только по особым случаям. Брошь лежала в шкатулке на туалетном столике в спальне.
Елена открыла шкатулку. Броши не было.
Она перерыла всё. Вытряхнула ящики. Посмотрела под кроватью. Пусто.
Сердце застучало где-то в горле. В квартире были только трое: она, Паша и Настя.
Елена вышла на кухню. Настя сидела за столом и красила ногти ярко-красным лаком. Запах ацетона перебивал запах котлет.
— Настя, — сказала Елена очень тихо. — Где моя брошь?
Настя подняла голову. В глазах — чистое небо.
— Какая брошь, Елена Ильинична?
— Серебряная. С гранатами. Лежала в моей спальне. В шкатулке.
— Я не знаю... Я к вам в спальню вообще не захожу! Вы же запретили! — Настя отложила кисточку. — Вы думаете, это я?
— Больше некому. Паша знает, что эта брошь для меня значит, он бы не взял.
— А я, значит, воровка? — голос Насти начал набирать высоту, как истребитель на взлете. — Потому что я сирота? Потому что у меня денег нет? Да как вы смеете! Паша! Паша!
Паша прибежал на крик.
— Что опять?!
— Она меня воровкой назвала! — визжала Настя, и слезы брызнули из глаз натуральным фонтаном. — Говорит, я брошку украла! Я, которая ей полы мою! Паша, поехали отсюда! Я лучше на улице замерзну, чем терпеть такие унижения!
Паша побледнел.
— Мам... Ты серьезно? Обвиняешь Настю в воровстве?
— Брошь пропала, Паша. Вчера была, сегодня нет.
— Может, ты сама её куда-то дела? Ты в последнее время рассеянная, забываешь всё... Возраст, мам.
Удар был ниже пояса. «Возраст». Ах ты ж щенок.
— Я в своем уме, Павел. И память у меня профессиональная. Если брошь не найдется до вечера, я вызываю полицию. Пусть они ищут. Снимут отпечатки со шкатулки. Если Настя туда не лазила, ей бояться нечего.
При слове «полиция» Настя на секунду замерла. В её глазах мелькнуло что-то острое, злое и очень взрослое. Никакой «сиротки». Чистый расчет. Но уже через секунду она снова рыдала на груди у Паши.
— Она меня посадить хочет! Паша, она меня со света сживает!
— Никого мы не будем вызывать, — твердо сказал Паша. — Мам, ты перегибаешь. Мы сейчас поможем тебе поискать. Наверняка она куда-то закатилась.
Брошь «нашлась» через час. Настя торжествующе извлекла её из-под дивана в гостиной.
— Вот! — она протянула украшение на ладони. — Валялась там, в пыли. Видимо, упала с вас, когда вы сидели. А вы на меня наговаривали!
Елена взяла брошь. Замок был исправен. Она никогда не надевала эту брошь дома, сразу снимала и убирала. Она физически не могла уронить её под диван в гостиной.
— Извинись перед Настей, мам, — потребовал Паша. Он стоял, скрестив руки на груди, суровый судья.
Елена посмотрела на торжествующее лицо Насти. На её губах играла едва заметная усмешка. «Я тебя сделала, старая карга. И буду делать дальше».
— Извини, Настя, — сказала Елена ледяным тоном. — Что подумала на тебя. Видимо, у меня и правда... возраст.
— Ничего, Елена Ильинична, — великодушно прощебетала Настя. — Бывает. Склероз — это не шутки. Вам бы витаминчики попить.
В ту ночь Елена не спала. Она поняла: это была демонстрация силы. Настя показала, кто теперь в доме хозяйка. И если Елена не придумает контрмеры, то скоро она сама окажется на месте «бедной родственницы» в собственной квартире.
Нужен был план. И этот план не мог быть прямым, как рельса. Против лома нет приема, если нет другого лома. А против профессиональной манипуляторши нужен кто-то похитрее администратора стоматологии.
Елена вспомнила про свою школьную подругу Ларису. Лариса работала риелтором уже тридцать лет и знала о человеческой жадности всё. А еще у Ларисы был сын-участковый, тот самый, которым обычно пугают детей, но который иногда бывает очень полезен.
Утром Елена позвонила Ларисе.
— Привет, Лора. Есть дело. У меня тут завелись паразиты. Нужна санобработка. Да, серьезная. С легендой...
План был прост и гениален, как всё, что придумывала Лариса. Лариса была женщиной габаритов гренадера и харизмы бульдозера. В риелторском бизнесе её звали «Танк в стразах».
В пятницу вечером Елена Ильинична вернулась домой с лицом, на котором была написана вся скорбь еврейского народа. Она медленно сползла по стене в коридоре, уронив сумку.
— Мам? — Паша высунулся из кухни. Он доедал бутерброд с икрой (которую Елена приберегала к Новому году, но банка была загадочным образом вскрыта). — Что случилось?
— Всё, Паша, — глухо сказала Елена. — Конец.
Настя выплыла следом, в шелковом халатике (Еленином, разумеется).
— Что конец?
— Аудит, — выдохнула Елена страшное слово. — В клинике растрата. Огромная. Подставили меня, Паша. Навесили недостачу в пять миллионов. Главврач сказал: или я гашу долг за неделю, или тюрьма. Статья, Паша. Конфискация.
В квартире повисла тишина. Было слышно, как тикают часы и как работает пищеварение у Насти, переваривающей икру.
— Пять миллионов? — переспросил Паша, бледнея. — Мам, но мы же... У нас нет.
— Квартира, — Елена обвела взглядом родные стены. — Придется продавать. Срочно. За бесценок, чтобы быстро взяли. Я уже позвонила риелтору.
— Как продавать? — взвизгнула Настя. — А мы где жить будем?
— Есть вариант, — Елена вытерла сухой глаз платочком. — Тетя Лариса нашла домик. В Тверской области. Деревня Малые Грязи. Там печка, колодец, воздух свежий. На разницу долг закроем, и еще на козу останется. Поедем все вместе. Вы же меня не бросите? Семья же.
Настя поперхнулась.
— Какая коза? Елена Ильинична, вы в своем уме? Я в Москву приехала жизнь строить, а не навоз кидать! Паша, скажи ей!
— Настя, ну это же мама... — Паша выглядел растерянным, но, к чести его, не предателем. — Ну, значит, поедем. Я удаленно работать могу. Интернет там проведем...
— Какой интернет?! — заорала Настя. — Там волки с...рать боятся ходить, какой интернет?! Ты программист или идиот? Я не поеду ни в какие Малые Грязи!
В этот момент в дверь позвонили. На пороге стояла Лариса. В шубе, которая видела лучшие времена (специальный реквизит), и с папкой бумаг.
— Ну что, Ленок, вещи собрала? — с порога гаркнула она, не разуваясь и проходя в комнату грязными сапогами по светлому ламинату. Настя аж дернулась. — Покупатель завтра утром придет. Халупа, конечно, так себе, но за полцены скинем. Мебель не берем, дрова в деревне рубить и так найдем чем.
Лариса окинула взглядом Настю.
— А это кто? Та самая приживалка? Слышь, красавица, давай пакуй манатки. Места в "Газели" мало, берем только зимнее. Твои шмотки гламурные там местным алкашам без надобности.
— Я не приживалка! — Настя покраснела пятнами. — Я невеста!
— Невеста бесприданница? — хохотнула Лариса. — Ну, значит, будешь в деревне главной дояркой. Пашка-то твой теперь голодранец. Квартиры нет, мамка под следствием, долги. Романтика!
Елена наблюдала за Настей. Это был момент истины. В голове у «сиротки» шел сложный вычислительный процесс. Дебет с кредитом не сходился. Перспектива жить в центре Москвы на всем готовом сменилась перспективой мыть задницу козе в глуши с мужем-неудачником.
— Паша, — сказала Настя ледяным тоном. — Идем выйдем.
Они ушли на кухню. Елена и Лариса остались в коридоре. Лариса подмигнула подруге и показала большой палец.
Из кухни доносились крики.
— Ты неудачник! Маменькин сынок! — визжала Настя. — Я на тебя лучшие годы потратила! Месяц жизни! Я думала, ты перспективный, а ты... Бомж с ноутбуком!
— Настя, ты чего? Мы же любим друг друга...
— Любовь в шалаше — это для дур! А я достойна лучшего! У меня, между прочим, Артур есть, он меня в Дубай звал, а я из-за тебя, дурака, отказалась!
— Какой Артур? — голос Паши дрогнул.
— Нормальный! На «Гелике»! Не то что ты, на метро!
Дверь кухни распахнулась. Настя вылетела оттуда фурией.
— Я ухожу! Прямо сейчас! Ноги моей здесь не будет!
Она рванула в комнату, начала лихорадочно скидывать вещи в свой баул. Еленины халаты, новые сапоги, косметику.
— Э, положь на место! — рявкнула Лариса, перекрывая дверной проем телесами. — Сапоги куплены на деньги Павла? Значит, семейный бюджет. А раз развод — делим имущество. Сапоги оставляй, кеды свои надевай.
— Это подарки! — взвизгнула Настя.
— Подарки — это когда от души, а когда за «любовь» — это плата за услуги. Услуги оказаны некачественно. Снимай, говорю.
Настя посмотрела на Ларису. Потом на Елену. Поняла, что «Танк в стразах» сейчас просто физически отнимет сапоги. С рычанием она швырнула коробку на пол. Сгребла только свою старую куртку и косметичку.
— Да подавитесь вы! — крикнула она уже в дверях. — Чтоб вы сгнили в своей деревне! А ты, Паша... Ты тряпка!
Дверь захлопнулась. Грохот эхом прокатился по подъезду...
Паша сидел на кухне, обхватив голову руками. Он был похож на большого побитого ребенка, у которого отняли конфету и сказали, что Деда Мороза не существует, а подарки покупали родители на распродаже.
Елена Ильинична молча достала из шкафчика коньяк. Хороший, армянский. Налила сыну стопку. Себе плеснула в чай. Лариса уже ушла, забрав «гонорар» в виде банки соленых огурцов и обещания вечной дружбы.
— Выпей, сынок, — сказала Елена.
Паша выпил. Поморщился.
— Мам... — поднял он красные глаза. — А правда про долг? Про пять миллионов?
Елена вздохнула. Села напротив.
— Нет, Паша. Нет никакого долга. И квартиру мы не продаем. И в Малые Грязи не едем.
— Как? — Паша тупо моргнул. — Ты наврала?
— Я провела стресс-тест. Знаешь, как в банках проверяют надежность системы? Дают предельную нагрузку. Настя нагрузку не выдержала. Система рухнула.
— Значит, она меня не любила? — голос Паши дрогнул. — Только из-за квартиры?
— Ну почему же, — усмехнулась Елена, намазывая масло на хлеб (икра кончилась, спасибо Насте). — Может, и любила. Как любят удобное кресло или теплый плед. Пока кресло стоит в теплой квартире — оно любимое. А как кресло выносят на помойку — любовь проходит.
— А Артур?
— Думаю, Артур — это выдумка. Чтобы цену себе набить напоследок. Если бы у неё был Артур на «Гелике», она бы тут месяц твои носки не стирала и рассольник не нахваливала. Просто блеф.
Паша молчал долго. Потом встал, подошел к окну. Там, внизу, мокла под декабрьским дождем Москва. Где-то там, в темноте, бежала к метро Настя в своих тонких кедах, проклиная «жадных москвичей».
— Мам, я дурак, да? — спросил он тихо.
— Дурак, — согласилась Елена легко. — Но это лечится. В твоем возрасте это нормально. Хуже было бы, если бы ты в сорок лет привел такую Настю, и она бы уже не ушла, пока ты на неё квартиру не переписал. Считай, что ты заплатил за курсы повышения квалификации. Цена вопроса — пара сапог и банка икры. Дешево отделался, Павел.
Паша криво усмехнулся.
— Есть хочется, мам. Нормальной еды. Не жирной.
Елена Ильинична улыбнулась. Впервые за месяц — искренне, тепло.
— Макароны по-флотски будешь? Без лука, как ты любишь. И салат из помидоров.
— Буду.
Спустя полгода
Жизнь вернулась в колею, как трамвай, который ненадолго сошел с рельсов, проехался по брусчатке, распугал пешеходов, но потом снова встал на маршрут.
Елена Ильинична поменяла замки (на всякий случай) и сделала химчистку дивана, чтобы духу «розовых подушек» не осталось.
Паша изменился. Стал циничнее, что ли. В метро с девушками больше не знакомился, деньги начал откладывать. Недавно сказал, что копит на первоначальный взнос. Свою квартиру хочет. Чтобы никто его оттуда выгнать не мог, и чтобы самому решать, кого приводить.
А Настя...
Однажды Елена увидела её. Случайно. В торговом центре, в отделе мужской одежды. Настя, в тех самых сапогах (видимо, успела выкупить аналог или нашла нового спонсора), висела на руке у мужичка лет сорока пяти. Мужичок был лысоват, пузат и выглядел как типичный командировочный, решивший гульнуть.
— Котик, — щебетала Настя тем самым тонким голосочком, от которого у Елены сводило зубы. — Ну давай возьмем этот джемпер! Тебе так идет! Ты в нем такой солидный! А я такая беззащитная рядом с тобой...
Елена поймала взгляд Насти. На секунду «сиротка» замерла. В её глазах мелькнул страх — а вдруг эта тетка сейчас подойдет и всё расскажет «Котику»?
Елена Ильинична чуть заметно улыбнулась и кивнула ей, как старой знакомой. И прошла мимо.
Зачем портить охоту? У каждого хищника свой ареал обитания. Пусть «Котик» сам разбирается со своей фауной. У Елены дома теперь был только один кот — Барсик. И он, в отличие от некоторых, точно любил её не за квадратные метры, а за свежую куриную грудку.
Хотя, с другой стороны, кто их, этих котов, разберет. Бытовой реализм — штука жестокая.
Елена Ильинична гладила Барсика и думала, что жизнь наконец вошла в привычную колею. Паша стал осторожнее. Работу не менял. Девушек домой не водил. Они с матерью даже начали ходить по субботам в кино — восстанавливали утраченную связь.
Всё изменилось в один мартовский вечер.
Паша пришёл поздно. Не один. В дверях стояла девушка — высокая, светловолосая, в строгом пальто. Красивая какой-то естественной, негромкой красотой. Никаких нарощенных ресниц, никаких розовых курточек.
— Мам, знакомься. Это Юля, — сказал Паша, и в голосе его звучала осторожная гордость. — Мы... встречаемся. Уже два месяца.
Елена кивнула, протянула руку. Юля пожала — крепко, уверенно. Села на предложенный стул, сняла пальто. Под ним было простое серое платье. Никакого вызова, никакой слащавости.
Они пили чай. Юля рассказывала про работу (инженер-конструктор), про родителей (отец ушёл, когда ей было пять, мать вырастила одна). Елена слушала вполуха, разливая чай, и вдруг замерла.
Юля засмеялась шутке Паши. Запрокинула голову, и волосы волной упали на плечи. И в этом жесте, в изгибе шеи, в звуке смеха Елена вдруг увидела что-то пронзительно знакомое.
Она встала, прошла в спальню и открыла старый альбом. Листала дрожащими пальцами, пока не нашла фотографию.
Ей, Елене, двадцать четыре. Выпускной медицинского училища. Она стоит в светлом платье, смеётся, откинув голову точно так же. Те же длинные волосы, та же линия скул, тот же разрез глаз.
Юля была её копией. Копией молодой Елены Ильиничны, какой она была тридцать лет назад.
Елена вернулась на кухню с альбомом в руках. Положила фото на стол.
— Похожа, правда? — тихо сказала она.
Юля взглянула на снимок. Побледнела. Паша непонимающе переводил взгляд с фотографии на девушку.
— Мам, ты что? Ну, может, немного...
— Не немного, Павел. — Елена села. — Один в один. До мурашек.
В комнате повисла тишина. Юля медленно отодвинула чашку.
— Елена Ильинична, я... я правда не знала. Мы познакомились на работе, случайно...
— Случайно, — повторила Елена. И вдруг её охватил необъяснимый страх. Не ревность. Страх. Страх за сына, страх за эту девочку, страх перед призраком собственной молодости, который вдруг ожил и сел за её стол.
Что скрывается за этим зеркальным сходством? Почему сын, сам того не понимая, привёл домой мать-клон? И какую цену придётся заплатить всем троим за то, что прошлое вдруг решило вернуться и потребовать ответа?
Во второй части вы узнаете, как одно лицо может открыть семейные тайны, которые лучше было бы не трогать, и почему иногда любовь — это не случайность, а проклятие, которое передаётся по наследству. Читать 2 часть >>>