Чемодан пах пылью и старыми, давно забытыми путешествиями и когда я достала его с антресоли, то невольно чихнула, проведя ладонью по шершавому боку. Молния заедала так же, как и вся моя жизнь в последние два дня, но я упорно тянула бегунок, стараясь не думать о том, что делаю.
В прихожей мерно и безжалостно тикали часы, отсчитывая секунды до момента, когда за мной навсегда захлопнется дверь. Восемь лет - целая маленькая эпоха - теперь были уложены в аккуратную стопку выглаженного белья и картонную коробку с косметикой.
- Лен, ну не дури, - голос Андрея доносился с кухни, где еще позавчера мы мирно пили чай с чабрецом и я считала себя если не счастливой, то вполне спокойной женщиной. - Куда ты пойдешь на ночь глядя?
Я не ответила, просто положила сверху на свитера книгу, которую так и не успела дочитать. Руки не дрожали, что было странно, но внутри ощущалась лишь звенящая, ледяная пустота, словно из души вымели всё: и привязанность, и привычку, и воспоминания о тех теплых вечерах, когда мы смотрели старое кино, укрывшись одним пледом.
Всё началось за обычным, будничным ужином среды. Мы ели котлеты, которые я накрутила с утра, добавив побольше чеснока и зелени, как любил Андрей. Он был в хорошем настроении, рассказывал что-то о работе и поставщиках, а я кивала и подливала ему чай. Нам обоим по сорок семь, и итальянские страсти давно улеглись, уступив место удобному, разношенному, как старые тапочки, быту.
- Кстати, - он вдруг отложил вилку и посмотрел на меня с каким-то странным, изучающим прищуром. - Ты зря Тане сказала, что мои дети тебя утомляют. Они же к нам тянутся, а ты говоришь: "Цирк, балаган, сил моих нет". Нехорошо, Лен.
Я замерла с чайником в руке, и кипяток плеснул мимо чашки, обжигая палец, но боли я даже не почувствовала.
- Что? - переспросила я, надеясь, что просто ослышалась.
- Ну, что слышала. Ты же вчера с Татьяной болтала, пока я в душе был и жаловалась, что устала от "чужих спиногрызов".
В кухне повисла густая, липкая тишина. Я медленно поставила чайник на подставку, лихорадочно вспоминая: разговор с Таней действительно был вчера днем. Но я была дома абсолютно одна, пока Андрей находился в офисе на другом конце города.
- Ты подслушивал? - тихо спросила я, чувствуя, как холодеют кончики пальцев.
Андрей усмехнулся, совершенно не чувствуя беды и самодовольно, по-хозяйски откинулся на спинку стула.
- Зачем подслушивал? Мы же в двадцать первом веке живем. Я просто оставил диктофон на полке, он включается на голос, а вечером пришел и прослушал запись. Я просто хотел знать, что происходит дома, когда меня нет, мало ли, вдруг помощь нужна или ты скрываешь что-то.
Он говорил это настолько буднично, словно речь шла о покупке хлеба, а у меня перед глазами поплыли круги.
- Ты поставил прослушку? - мой голос звучал чуждо, словно со стороны.
- Ну, это громко сказано, скорее, контроль ситуации. Лен, ты чего завелась? Я же не любовника твоего услышал, а обычный бабский треп, так что я прощаю.
"Я прощаю". Эти два слова стали последней каплей - даже не сам факт слежки и не то, что он влез в мое личное пространство грязными сапогами, а это барское великодушие. Он милостиво разрешил мне иметь слабости, о которых узнал, предварительно обшарив мои карманы. Я молча встала из-за стола.
- Лен?
- Я ухожу.
- Из-за ерунды? - он искренне не понимал и встал в дверном проеме, большой и недоумевающий, с куском хлеба в руке. - Ну погорячился, ну интересно стало, но я же люблю тебя, дурочка, ревную, может быть.
Я смотрела на него и видела абсолютно чужого человека, осознавая, что восемь лет делила постель, стол и мысли с тюремным надзирателем. Как я могла не замечать этого раньше? В памяти всплывали мелочи: как он слишком точно угадывал мои желания, как иногда странно расспрашивал о моих маршрутах. Я принимала это за заботу любящего мужчины, а это был холодный учет и контроль, как на складе. Сейчас, застегивая чемодан, я чувствовала не боль, а брезгливость, словно выпила воды из стакана, в котором кто-то помыл кисточку.
- Лен, давай поговорим нормально, - он подошел ближе, попытавшись взять меня за плечо, но я дернулась, как от ожога.
- Не трогай меня.
- Да что я такого сделал?! - взорвался он наконец. - Подумаешь, запись! У меня, может, работа такая, привычка проверять! Ты живешь со мной, я тебя обеспечиваю, поэтому имею полное право знать, что происходит в моем доме!
- В твоем доме, - эхом повторила я. - Вот именно, в твоем. А я здесь, получается, просто экспонат или прислуга, которую надо периодически проверять на лояльность.
Я выпрямилась и хотя спина затекла от сборов, теперь, когда решение было принято, дышать стало намного легче.
- Я не изменяла тебе, Андрей, никогда. Я приняла твоих детей, твою жену, с которой ты до сих пор не развелся и ездишь каждые выходные, твою маму с её вечными советами. Я создавала тебе уют, а ты просто украл у меня право на приватность, право поворчать подруге в трубку, право быть живым человеком, а не функцией.
Он молчал, насупившись и на его скулах ходили желваки.
- И куда ты пойдешь? К той же Таньке?
- Не твое дело.
Я подхватила чемодан, который оказался тяжелым, но эта тяжесть была даже приятной - это была моя ноша и моя жизнь. В дверях я обернулась: квартира выглядела прежней, с теми же обоями и запахом кофе, но из неё ушел воздух, оставив только стены и электронные, чуткие уши, спрятанные где-то за книгами.
- Ключи на тумбочке, - сказала я.
- Ты пожалеешь, - зло бросил он мне в спину. - В сорок семь лет принцев не ищут, так что вернешься.
- Может и не ищут, - согласилась я, открывая дверь. - Но и с тюремщиками не живут.
Пока лифт гудел, спускаясь вниз, я смотрела на свое отражение в зеркале кабины: уставшая женщина без макияжа, в наспех наброшенном плаще, но в глазах уже не было страха. На улице шел мелкий, противный дождь и я вдохнула сырой воздух полной грудью: он пах мокрым асфальтом, бензином и свободой - горькой, холодной, но моей собственной.
Я достала телефон, вынула сим-карту и бросила её в урну, подумав, что на моем телефоне тоже может стоять "маячок". Потом я куплю новую, потом решу, где ночевать, но сейчас главное было одно: я больше не под колпаком. Такси притормозило у бордюра, и водитель, не оборачиваясь, спросил, куда едем.
- Вперед, - твердо сказала я. - Просто поехали вперед, прочь от человека, который восемь лет притворялся родным.