Захлопнула за собой дверь и пошла по лестнице вниз.
Пальто не застегнула, ноябрьский ветер задувал в подъезд. Пахло сыростью и кошками. Руки тряслись, сумка тяжелая, в ней косметичка, зарядка, кошелек.
Вышла на улицу. Темнело, фонари уже горели.
Дошла до остановки, села в маршрутку. Водитель посмотрел в зеркало, отвернулся. Наверное, лицо красное, глаза распухшие.
Поехала к Ирке. Она одна живет, всегда говорила: приезжай, если что.
Ирка открыла, молча обняла, отвела на кухню. Поставила чайник, достала печенье.
— Оставайся, сколько надо.
Я кивнула.
Легла на диване в зале, укрылась пледом. Телефон лежал рядом, беззвучный. Уснула быстро, странно, будто отключилась.
Утром проснулась от запаха яичницы. Ирка уже собиралась на работу.
— Ключи на полке. Поешь, отдохни. Вечером поговорим.
Я осталась одна в чужой квартире. Тихо. Часы на стене тикают. За окном двор, детская площадка, голуби на асфальте.
Включила телефон. Восемь пропущенных.
Все от него. Четыре ночью, четыре утром. Слушать не стала. Заблокировала номер.
Села к окну, пила чай. Вспоминала, как всё началось. Как он орал из-за ужина, который показался ему несвежим. Как швырнул тарелку в раковину, осколки полетели на пол. Как я нагнулась собирать, а он стоял над душой, перечислял, какая я бестолковая.
Потом начал про мою сестру. Про то, что она приезжает слишком часто, сидит на нашей шее. Я сказала, что сестра приезжала один раз за месяц, на два часа.
Он взорвался. Орал, что я его не уважаю, что смею спорить, что мне тут не место, если я такая умная.
Я пошла в комнату собирать вещи. Он шел следом, кричал, толкал к двери.
Следующие три дня я просто существовала. Ходила с Иркой в магазин, готовила обеды, прибиралась. Будто жила на паузе.
На четвертый день позвонила мама.
— Ты где? Он тут весь день названивал, требовал твой номер.
— Не давай.
— Не дала. Но он... странный какой-то. Не орет, а просит. Говорит, срочно надо.
— Мам, не надо.
Повесила трубку. Мама перезвонила через час.
— Слушай, он еще раз звонил. Сказал, что дело серьезное. Что-то с документами.
У меня похолодело внутри.
Документы. На квартиру. Переоформление собственности, которое мы начали три месяца назад. Его мать продавала свою долю, мы должны были выкупить, чтобы остаться единственными владельцами. Я занималась бумагами, ходила в МФЦ, собирала справки. Он работал, времени не было.
Последний этап — подписать договор у нотариуса. Мы оба. Срок — до конца недели. Иначе его мать передумает, а задаток сгорит. Двести тысяч.
Я лежала на диване, смотрела в потолок.
Он не может подписать без меня. Но и я не обязана приходить.
Вечером Ирка спросила:
— Ты чего такая?
— Да так. Вспомнила кое-что.
На шестой день позвонила его мать. Номер я не блокировала.
— Ты когда придешь? Надо к нотариусу. Срок горит.
— Не знаю, придти ли мне.
Пауза. Потом голос потеплел, противно так:
— Ну что ты, детка. Вы же семья. Поссорились, бывает. Приезжай, подпишем бумаги, а там разберетесь.
— Посмотрим.
Повесила трубку. Села на кухне, смотрела в окно. Темнело. Дождь начинался, капли стучали по стеклу.
Двести тысяч. Для него это полгода зарплаты. Для его матери — год. Они не могут просто так потерять деньги.
А я могу не прийти.
На седьмой день приехала его мать. Ирка позвонила с работы:
— Тут какая-то женщина у подъезда стоит. Говорит, тебя ждет.
Я вышла. Она стояла у крыльца, в плаще, с зонтом. Лицо напряженное.
— Поговорить надо.
— Говорите.
— Приезжай завтра. К нотариусу. В два часа. Подпишешь — и делай что хочешь. Уходи, не уходи. Нам всё равно.
— А ему?
Она поджала губы.
— Ему тоже. Но деньги терять он не хочет.
Я смотрела на нее. Она всегда была на его стороне. Всегда говорила, что я недостаточно стараюсь, недостаточно забочусь. Что невестки в их семье должны быть покладистыми.
Сейчас она стояла под дождем и ждала моего ответа. Потому что без меня они теряют деньги. Потому что я нужна.
— Приеду, — сказала я. — Подпишу бумаги. Но потом ключи оставлю у нотариуса. И всё.
Она кивнула, развернулась и ушла.
Я приехала на следующий день. Нотариальная контора на третьем этаже, пахнет бумагой и кофе. Он сидел в коридоре, встал, когда я вошла. Хотел что-то сказать, но я прошла мимо.
Подписала документы. Нотариус всё оформил, поставил печати. Я достала ключи от квартиры, положила на стол.
— Заберите.
Вышла, не оглядываясь.
Сейчас снимаю комнату недалеко от работы. Тесно, зато тихо. Соседка пожилая, не лезет в душу. Иногда угощает пирогами.
Вещи свои забрала через неделю, когда его не было дома. Его мать открыла дверь, молча показала на комнату. Я сложила всё в пакеты: одежду, книги, фотографии. Ушла за полчаса.
Работаю на прежнем месте, живу от зарплаты до зарплаты. Денег впритык, но хватает. Покупаю что хочу, ем когда хочу. Никто не орет, не перечисляет мои ошибки.
Иногда просыпаюсь ночью, прислушиваюсь. Тихо. Только сосед сверху храпит, да холодильник гудит.
Ирка приходит по выходным, приносит вино и сериалы. Сидим, болтаем ни о чем. Она не спрашивает, жалею ли я. Видимо, по лицу понятно.
Мама звонила, говорила, что его мать жалуется на меня всем знакомым. Что я подпортила сыну нервы, подпись взяла и сбежала. Что использовала его.
Смешно.
Знаете, о чем я думаю иногда?
Его мать теперь не здоровается, если встречаемся на улице. Мамины подруги шушукаются за спиной — одна даже сказала, что молодым надо прощать, а я слишком гордая. Сестра единственная поддерживает, остальные родственники считают, что я зря всё разрушила из-за одной ссоры.