Соседа моего, Пашку Кривого, хоронили в закрытом гробу. Врачи в справке написали «отек Квинке» — мол, аллергия, раздуло бедолагу.
Но мы в деревне знали правду. Пашка был «глотом». Жрал всё, что видел, меры не знал. И помер он не от аллергии, а от жадности — подавился куском мяса на спор, да так и задохнулся, пока врачи ехали.
Закопали его в крещенские морозы. Земля — как бетон, копачи матерились, но дело сделали.
Я живу на отшибе, у самого леса.
Странное началось на третий день.
Утром вышел пса кормить. Будки не слышно. Обычно Буран цепью гремит, а тут тишина.
Глянул — лежит он у будки на снегу.
Я его валенком тронул, а он легкий, как пушинка. Перевернул — и отшатнулся.
Буран был сухой.
Шкура на костях висит, глаза ввалились, пасть открыта. И ни капли крови вокруг. Только на шее маленькая круглая дырочка, будто трубкой пробили. Выпили пса. Досуха.
Я тогда подумал — хорь-мутант или росомаха шалит.
К ночи мороз придавил под сорок. Деревья в лесу стреляли, как пушки.
Я натопил печь жарко, до красных углей, и сел снасти перебирать — назавтра собирался на щуку, на дальнее озеро. Разложил на столе тройники, поводки стальные, грузила.
В одиннадцать ночи услышал.
Хруп-хруп.
Тяжелые шаги под окнами. Снег скрипит так, будто слон идет.
Потом в стену кто-то потерся. Шурх.
И запах пошел. Сквозь паклю, сквозь щели — сладковатый, тошнотворный дух гнилой картошки и сырой земли.
— Кто там? — я двустволку со стены снял. Руки дрожат.
Тишина.
А потом в дверь — ЧВАК.
Не стук. А звук, будто мокрую резину прилепили.
— Сосе-е-ед... — голос булькающий, как из бочки с водой. — Откро-о-ой... Трубы горят...
Пашка.
Мертвый Пашка.
Я к двери подошел, глянул в щель.
Стоит. В лохмотьях погребальных.
Раздутый, серый. Живот висит пустым мешком до колен.
А лица нет.
Челюсть у него срослась с шеей. Вместо рта — круглая воронка с зубами, как у миноги.
Он этой воронкой к двери присосался и воздух тянет.
Фшууух.
Дверь дубовая, пятидесятка, а прогибается.
— Теплый... — гудит он. — Полный...
Он кровь чует. И тепло.
Если дверь вырвет — мне конец. Выпьет за секунду, как Бурана.
Стрелять? Дробь его не возьмет, он мягкий, как студень.
Я в кухню отступил. Печь гудит, угли красным светятся.
Вдруг стук в дверь стих.
Ушел?
И тут слышу — на крыше шорох. И в трубе возня.
Полез!
Он холодный, ему дым не страшен. Он тепло ищет.
Заслонка у меня открыта была.
Из топки сажа посыпалась.
Я вижу — лезет.
Прямо сквозь угли, сквозь жар, из дымохода вываливается Это.
Не рука. Язык.
Длинный, серый, мускулистый шланг толщиной с руку. На конце — костяное жало.
Это его пищевод. Он его выворачивает, чтобы достать еду.
Язык шарит по кухне, извивается, как слепая кобра. Шипит на углях, пахнет паленым мясом, но не горит — слизь его защищает.
Он меня ищет. Тепло мое.
Я взгляд на стол кидаю. Там снасти лежат.
Самый крупный тройник — на тайменя, кованый, с бородками. И поводок стальной, витой, сто килограммов на разрыв держит.
План в голове щелкнул.
Мертвец — он тупой. Им только голод правит. Рефлекс.
Я схватил кусок сала со стола.
Всадил в него тройник так, чтобы жала наружу торчали, но в сале спрятались.
Поводок стальной карабином пристегнул к кочерге. Массивной, кованой кочерге с загнутой ручкой.
Язык-змея ко мне повернулся. Жало дрожит, нюхает.
— Жрать хочешь, Паша? — крикнул я. — На! Лови!
И кинул сало прямо в топку, навстречу этому шлангу.
Рефлекс сработал мгновенно.
Язык метнулся, перехватил кусок в воздухе.
ГЛОТ.
Он не жевал. Он просто всосал сало. Вместе с тройником.
Я увидел, как стальной поводок натянулся и ушел в глотку.
— ГХРРР! — рев в трубе.
Крючок зацепился. Тройник раскрылся где-то глубоко в его пищеводе.
Тварь дернулась назад, вверх, на крышу.
Поводок натянулся струной.
Кочерга, к которой он был привязан, подлетела к устью печи.
И встала в распор.
БАМ!
Железный прут лег поперек кирпичной кладки топки. Краями уперся в кирпичи.
В трубу он не пролезет.
— Тяни! — заорал я. — Тяни, гад!
Сверху выли, скреблись.
Трос звенел. Кочерга гнулась, крошила кирпич, но держала.
Мертвец сам себя поймал. Он не мог выплюнуть крюк — бородки впились в мясо. И не мог втянуть язык — кочерга не пускала.
Он оказался на кукане.
На улице минус сорок.
Он стоял на крыше с распахнутой пастью, из которой тянулся натянутый пищевод в мою печь.
Рот закрыть не может. Уйти не может.
Через десять минут возня стихла.
Слизь на его внутренностях начала замерзать. Мороз сковал его изнутри.
Я просидел у печи до рассвета, подкидывая дрова, чтобы кочерга не остыла и не лопнула, но огня большого не разводил.
Утром вышел.
Взял лестницу, полез на крышу.
Зрелище было жуткое.
Пашка сидел на трубе, обняв её ногами и руками.
Он превратился в ледяную статую.
Серый, в инее. Рот растянут в черную дыру, из которой в дымоход уходит красная, замерзшая кишка.
Он замерз насмерть второй раз. От собственной жадности.
Участковому я сказал, что бомж залез погреться, да застрял. Он особо и не смотрел — воняло сильно. Тело ломами сбивали, оно к кирпичам примерзло.
Крючок я потом достал.
Хороший тройник, японский.
Только на рыбалку я его больше не беру.
Висит он у меня в сенях, на гвоздике.
Напоминает: жадность фраера сгубила. А мертвого — тем более.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #мистика #зима #деревенскиебайки