Вы на просторах интернета сможете без проблем найти первую фотографию обратной стороны Луны. Качество — хоть плачь: размытые пятна, полосы, зернистость будто из другого века. Но это, пожалуй, самый драгоценный кадр в истории изучения нашего спутника. Его сделал робот. Советский. И летел он тогда, в далеком пятьдесят девятом, не куда-нибудь, а за Луну. Мы ведь никогда не видели её обратную сторону, правда? Это была "Terra Incognita" в прямом смысле, территория для фантастов и легенд. Пока 4 октября 1959 года с Байконура (тогда ещё Тюратама) не ушла в ночь ракета с объектом «Е-2А». Миру же она известна как «Луна-3».
Представьте этот аппарат. Он представлял собой цилиндрический контейнер с полусферическими концами и широким фланцем наверху. Весил он под триста килограммов (278,5 кг.)— для конца 50-х монстр. Внутри — настоящий зверинец из техники: система ориентации (сложнейшая штука!), приборы для изучения радиации, радиопередатчик и детектор космических лучей. И главный герой — фототелевизионная система «Енисей». О ней позже, это отдельная песня.
Траекторию рассчитали так, чтобы станция, обогнув Луну и вернулась к Земле. Не выйти на орбиту вокруг спутника, нет — сделать гравитационную петлю и уйти назад. Это сейчас кажется обыденным, а тогда... новое слово в астродинамике (Астродинамика — раздел небесной механики, изучающий движение искусственных космических тел: искусственных спутников, межпланетных станций и других космических кораблей)!
Голос «Луны-3» был до обидного слаб, и ловить его приходилось в условиях, больше напоминающих шпионский триллер, нежели научный эксперимент. Основной «слухач» разместили в Крыму, на базе Симеизской обсерватории, где антенны могли ухватиться за сигнал в момент его возвращения после облёта Луны. Резервный же пост развернули на краю земли — на Камчатке, на случай, если крымский по каким-то причинам проморгает драгоценные сеансы.
Но мало было слушать. Нужно было создать тишину. И здесь в дело вступила вся мощь плановой системы и личный авторитет Королёва. Ведь любой случайный радиопомех мог похоронить и без того хлипкий сигнал. По Чёрному морю специально курсировал катер-разведчик, пеленгующий эфир в поисках посторонних излучений — от неисправных генераторов на берегу до радиолюбителей. А по личной просьбе Главного конструктора корабли Черноморского флота на ключевое время замерли в радиомолчании. Представьте: целая военная флотилия притихла, чтобы не заглушить шёпот одного маленького аппарата за полмиллиона километров. Это был беспрецедентный акт солидарности человека с машиной.
И всё равно качество сигнала оставалось отвратительным. При полёте к Луне и во время первых сеансов связи после облёта эфир буквально кишел шумами, сквозь которые факсимильный сигнал пробивался едва заметной дрожащей нитью. Была отчаянная попытка перестраховаться: когда станция, уже на обратном пути, максимально приблизилась к Земле, планировали провести повторный сеанс с лучшим соотношением сигнал-шум. Но не вышло — аппарат, видимо, уже начал сбоить, его системы отказывались подчиняться, и приём сорвался. Казалось, история с фотографиями может остаться полумифом, основанным на нескольких смазанных строчках.
Как они это сфотографировали? Забудьте про цифровые матрицы. 1959 год. Единственный возможный носитель фотографической информации — фотоплёнка. Чёрно-белая фотоплёнка шириной 35 мм (хорошо известная всем фотолюбителям), которую нужно пронести через открытый космос, проэкспонировать, проявить, зафиксировать, высушить и только потом сканировать для передачи.
На борту автоматической межпланетной станции была установлена фототелевизионная система «Енисей». Сердце «Енисея» — аэрофотоаппарат «АФА-Е1», да, обычный аэрофотоаппарат, но доработанный до пригодности к межпланетному полету. Внутри камеры «АФА-Е1» стояла не одна линза, а два отдельных объектива, два разных взгляда на Луну. Это был сознательный, блестящий компромисс. Первый, с фокусным расстоянием в 200 мм и относительно светосильным отверстием f/5.6, был «широкоугольником». Его задача — гарантированно захватить в кадр весь лунный диск, даже если ориентация станции будет не идеальной. Он давал общую картину, тот самый исторический кадр, где впервые проступили контуры «обратной стороны». Но инженерам этого было мало. Рядом трудился его «напарник» — телеобъектив с фокусом 500 мм и отверстием f/9.5. Он был медлительнее (меньше света попадало на плёнку), зато его зоркий «прицел» был рассчитан на детализацию. Пока первый объектив фиксировал целое, второй вгрызался в частности, пытаясь разглядеть структуру отдельных кратеров и горных цепей на этой неизвестной земле. Работали они, скорее всего, не одновременно, а последовательно, на одну и ту же фотоплёнку — сначала кадр «шириком», затем, после сдвига плёнки, крупный план.
А дальше — гениальная инженерная мысль. Внутри системы «Енисей» была мини-фотолаборатория. Выбор процесса автоматической обработки плёнки на «Луне-3» стал важнейшим инженерным компромиссом. Специалисты НИИ-380, понимая всю степень риска, отвергли классический «двухрастворный» метод, дававший лучшее качество, но требовавший сложной последовательности действий. Вместо этого они поставили на «однорастворный» вариант — агрессивный химический коктейль, где проявление и фиксация шли одновременно. Это было грубее и потенциально вреднее для тонкой эмульсии, однако в разы надёжнее и быстрее. В условиях полёта, где любая дополнительная операция была точкой возможного отказа, ставка была сделана не на идеальную картинку, а на саму возможность её добыть — грубая сила химии против космической непредсказуемости.
Сама же обработка превратилась в битву с абсолютно враждебными условиями. В невесомости жидкость вела себя коварно, угрожая собраться в пузыри и оставить сухие пятна на плёнке; систему валиков и каналов пришлось конструировать так, чтобы механически, почти насильственно, гарантировать контакт эмульсии с раствором. Не менее критичной была температурная вакханалия: вместо земной точности в доли градуса, растворы и плёнка подвергались перепадам до 15°C, а последующий нагрев отсека до 70°C грозил вообще «сварить» изображение. Химический состав пришлось серьезно модифицировать к этому хаосу, что неизбежно сказалось на зернистости и контрасте.
И вот плёнка готова. Теперь её нужно «оцифровать». Для этого использовался фотоэлектрический преобразователь — катодная лампа с остронаправленным лучем света. Луч построчно сканировал кадр, проходя через плёнку; фотоумножитель улавливал изменения яркости, превращая аналоговую картинку в электрический сигнал. По команде с Земли плёнка подавалась на это устройство, которое позволяло передавать изображение с качеством 1000х1500 пикселей.
Все контакты с зондом были потеряны 22 октября 1959 года. Считалось, что космический зонд сгорел в атмосфере Земли в марте или апреле 1960 года. Те первые снимки, те самые, зернистые и полосатые, на которых вы можете посмотреть, — они не просто показали «обратную сторону». Они показали другой лунный мир. Два тёмных пятна, едва уловимых на плёнке, стали первыми вехами на этой новой "terra incognita": Море Москвы и причудливое Море Мечты (позже переименованное в Море Гениев). Это была не просто картография. Это было присвоение пространства через язык. Дав названия, мы начали диалог.
И карта обратной стороны, составленная по этим жалким, по нынешним меркам, килобайтам данных, — она стала нашим новым алфавитом. Кратеры Циолковского, Джордано Бруно, Менделеева, Склодовская... Каждое имя, нанесённое на тот ватман, было не просто данью уважения. Это был акт колонизации — не территориальной, а смысловой. Советский Союз получил приоритет в наименовании, и это была победа иного, куда более прочного порядка, чем политическая риторика. Мы написали первую главу лунной географии, и её уже не перепишешь.
Но главный итог, мне кажется, лежит глубже всех карт и всех названий. «Луна-3» была не просто глазами, подсунутыми под занавес. Она была доказательством принципиально иного подхода. Она доказала, что машина может не только летать — она может видеть, думать и рассказывать. Всё это хозяйство — проявочные бачки в вакууме, фотоумножитель, слабенький передатчик — было первым прообразом искусственного разведчика, нашего дальнего чувствилища. Мы перестали быть прикованными к окулярам своих телескопов. Мы отправили вперёд механического посланника, наделённого зрением, памятью и голосом, пусть и сиплым.
Поэтому, когда сегодня я смотрю на безупречные снимки лунных кратеров с современных зондов, я всегда вспоминаю ту первую, размытую картинку. «Луна-3» разрезала пелену незнания и открыла эру, где Вселенную исследуют не только человеческие глаза, но и хитроумные машины, наши верные посланники в великой и одинокой тьме.