Дочка до сих пор вспоминает тот пряник. Не как еду — как крепость. С зубцами, башнями и маленьким окошком, где, по её словам, жил самовар-сторож.
Это был 2015-й. Мы с мужем впервые привезли девчонок в Тулу на выходные. Музей оружия ещё помещался в Кремле, Экзотариум казался нам почти африканским, а улицы — как декорация к «Гарри Поттеру», если бы тот родился под Москвой, а не в Литл-Уингтоне.
С тех пор я побывала здесь семь раз. С детьми, с блогерами, с мужем, одна. В жару, в ноябрьскую сырость, в тишине пандемийного лета.
И каждый раз Тула оказывалась другой. Не потому что изменилась.
А потому что я научилась читать не между строк — а между пряниками.
Говорят: «Тула — пряники, самовары, оружие». Ну да. Только если вы свернёте с Советской на улицу Металлистов, там пахнет не корицей, а металлом. Тёплым, жирноватым, как будто воздух пропущен через раскалённую печь.
А по набережной Упы — вообще тишина. Даже в июле, когда столбик термометра ползёт к +39 (как в 2010-м), здесь можно найти скамейку в тени, где листья шепчутся не по-московски, а по-тульски: медленно, с расстановкой, с уважением к прошлому и без спешки в будущее.
Конечно, можно приехать, купить пряник в форме пистолета, сфоткаться у «Шлема» — нового здания музея оружия, построенного к 500-летию Кремля, — и уехать. Многие так и делают.
Но тогда вы пропустите главное.
Не то, что пряник — это не просто сладость. А то, что в Туле всё имеет второй слой. Иногда — третий. И четвёртый — под землёй, в старых подвалах, где, говорят, хранят рецепты начинок с XVIII века. (Может, и правда. А может, просто хочется верить.)
В первый раз я смотрела на город сквозь призму детских вопросов: «Почему у башни глаза?», «А в самоваре вода греется от дров или от волшебства?», «Можно ли погладить крокодила?»
Тогда Тула была фоном. Безопасной, понятной, упакованной в яркие коробки.
А вот в 2023-м, в июльскую жару, когда я жила в микроотеле у вокзала — пять номеров, тишина, запах свежей краски в коридоре, — город оказался совсем другим.
Я ходила в Белоусовский парк. Не просто гуляла — жила там. Часами. На благоустроенном пляже (да, в Туле есть пляж!), под густыми липами, слушая, как плескается вода в пруду. А вокруг — ни толпы, ни селфи-палок. Только местные бабушки с книжками, парень с удочкой и пара лодок, покачивающихся у причала, как будто ждут кого-то из XIX века.
И тут вдруг понимаешь: Тула не требует восхищения. Она просто существует. Спокойно. Уверенно. Как человек, который знает себе цену, но не кричит об этом на каждом углу.
А потом приезжаешь в 2024-м с мужем. Живёшь в усадьбе Щербининых — «Тургенев-Центре», где каждый подоконник — как рама для пейзажа, а в парке пахнет сиренью даже в августе.
Идёте в город. Пьёте квас у Кремля. И вдруг — решаете свернуть на Всехсвятское кладбище.
Нет, не из мрачного любопытства. Просто слышали: там похоронены те, кто строил, писал, пек, ковал.
Кладбище — мемориальное. Захоронения только до 1970-х. Сейчас разрешены лишь урны. Но стоит подойти к надгробию Токарева или Белоусова — и ощущаешь: история здесь не в музее. Она под ногами. В мраморе. В тишине между ветвями.
А вечером — поднимаешься на последний этаж бизнес-центра на берегу Упы. «Пряности и Радости».
Смотришь с открытой террасы, которая полукольцом обвивает ресторан: направо — стены Кремля, налево — дымок с тульского оружейного завода (да, он всё ещё работает), а внизу — трасса, которая веками несла в Москву и оружие, и пряники, и мечты.
И в этот момент понимаешь: Тула — не точка на карте.
Это место, где можно вернуться к себе.
Даже если вы приехали «только за пряником».