Жутковатая история бригантины "Мария Селеста" вот уже сто пятьдесят лет будоражит воображение любителей морских тайн. Корабль-призрак, бесследно исчезнувшая команда, слухи о мошенничестве со страховкой, множество самых фантастических версий произошедшего - и ни одной убедительной. Разумеется, мимо такой истории не могли пройти писатели, ведь жизнь подбросила им готовый сюжет. И что же они с ним сделали? Давайте разбираться.
- Нет, ты послушай, - перебил меня Джим. - Статья написана скверно, без огонька, но факты, я полагаю, достаточно точны.
- Ты никогда не научишься разбираться в литературе, - сказал я. - Статья написана добросовестно, точно, сжато и излагает все происшествие с большой ясностью. Я нашел только одну ошибку: кок не китаец, а полинезиец.
Роберт Льюис Стивенсон "Потерпевшие кораблекрушение"
Это был эпиграф, а теперь начнем
Артур Конан Дойл "Свидетельство Дж. Аввакума Джефсона"
В декабре 1873 года британское судно "Деи Грациа" вошло в Гибралтар, буксируя брошенную бригантину «Мария Селеста», которую подобрали на 38°40' широты и 17°15' долготы. Состояние и внешний вид этого брошенного судна вызвали в то время множество комментариев и породили любопытство, которое так и не было удовлетворено. Об этих обстоятельствах было рассказано в содержательной статье, опубликованной в «Гибралтарской газете».
Так, сухо и без огонька, начинается рассказ 25-летнего Артура Конан Дойла "Свидетельство Дж. Аввакума Джефсона" (J. Habakuk Jephson's Statement).
Начинающий писатель зашел с козырей, предложив читателям надежного рассказчика и очевидца событий - доктора Джозефа Аввакума Джефсона. Чтобы сделать историю еще более убедительной, он на первой же странице объяснил, почему очевидец играл в молчанку целых десять лет:
Когда после случившегося я попытался изложить свою историю английскому чиновнику, он встретил меня с таким оскорбительным недоверием, что я решил больше никогда не подвергать себя подобному унижению.
Однако я могу простить невежливость ливерпульского судьи, если вспомню, как со мной обращались мои собственные родственники, которые, хотя и знали о моей безупречной репутации, слушали мои показания с снисходительной улыбкой, словно потакая заблуждениям мономаньяка.
В результате читатели-современники безоговорочно поверили анонимному автору, и до сих пор встречаются люди, считающие рассказ репортажем с места событий.
Но на этом Конан Дойл не остановился. Поймав читателей на крючок расследования тайны корабля-призрака, он коварно подсунул им манифест аболиционизма. Хотя рабовладение официально было отменено в США в 1865 году, даже спустя двадцать лет эта тема все еще вызывала самый горячий отклик: "Пятнадцатилетний капитан" Жюля Верна с главным злодеем - работорговцем Негоро вышел в свет в 1878 году, много позже официальной отмены рабства, и собрал хорошую кассу. Кстати, один из главных сюжетных ходов рассказа явно позаимствован у "Пятнадцатилетнего капитана".
Удачно совершив подмену темы, Конан Дойл взялся за персонажей. Вместо того, чтобы сделать главного злодея рабовладельцем или хотя бы работорговцем, он сделал его сыном африканской женщины и белого мужчины юриста. Злодей Септимиус Горинг из Нового Орлеана пылает почти безумной ненавистью к представителям белой юридической касты, но эта ненависть как будто вполне оправданна: его мать "запороли" на его глазах, когда он был пятилетним ребенком, а сам он лишился четырех пальцев на правой руке. При всех своих недостатках Горинг - исключительно активный персонаж, что поощрялось во все времена, в то время как положительный герой - врач и убежденный сторонник аболиционизма (как и сам Конан Дойл), остается пассивным участником событий, и если бы не амулет, подаренный ему представительницей африканского континента, все сложилось бы для него весьма плачевно.
Интересно, что сухая, близкая к документальной манера повествования первой половины рассказа в дальнейшем сменяется на более эмоциональную - особенно это заметно в страстном финальном монологе главного злодея, в котором он рассказывает врачу о своем тяжелом детстве. Конан Дойл сочетал в себе две взаимоисключающие крайности - холодный аналитический ум и горячую веру в сверхъестественное - и наделял этими чертами своих персонажей. В данном случае холодный аналитический ум достался главному злодею: его продуманные поступки и то, в какой разумной, психологически обоснованной последовательности он избавляется от членов команды, выдают в нем предвестника профессора Мориарти. А доктор Аввакум Джефсон больше похож на доктора Ватсона и мягким характером, и фактами биографии.
Альфред Нойес "Судовой журнал "Вечерней Звезды"
"Судовой журнал "Вечерней звезды" (The Log of the Evening Star), впервые увидел свет в 1918 году. Его автор Альфред Нойес - признанный в Англии поэт, который также не чурался мистической прозы. История "Вечерней звезды" только в общих чертах напоминает историю "Марии Селесты" и не имеет ничего общего с псевдодокументальным рассказом Конан Дойла: состав команды иной, вместо бригантины - шхуна, вместо упоминания Бостона - Сан-Франциско и побережье Калифорнии, вместо Атлантики - Тихий океан, вместо выходцев с африканского континента - уроженцы страны восходящего солнца.
Два американских джентльмена - безымянный рассказчик и президент страховой компании - наслаждаются тихим и теплым вечером на калифорнийском побережье в окружении цветущих апельсиновых деревьев и порхающих колибри. Страховщик рассказывает историю о шхуне "Вечерняя звезда", с которой исчезла вся команда - двенадцать человек, включая жену капитана. Жене капитана уделено так много внимания, а ее портрет нарисован такими яркими красками, что читатель начинает подозревать: это неспроста. Тем более, что есть пикантная подробность: всего три месяца назад она была женой предыдущего капитана, который в итоге скоропостижно скончался, освободив место на капитанском мостике и в ее сердце для старшего помощника. Ой-вэй, соображает читатель - вот это уже точно неспроста: жена нынешнего капитана - первый важный персонаж.
Она обладала смуглой итальянской красотой, чёрными волосами и глазами, похожими на чёрные бриллианты, но её лицо было очень бледным - такая бледность навевает мысли о цветущей магнолии в сумерках. Она любила яркие цвета, - рыжевато-красные и жёлтые, - и они были ей к лицу. Если бы мне нужно было описать её одним словом, я бы сказал, что она была похожа на цыганку
Кроме колоритной внешности у жены нынешнего капитана было красивое меццо-сопрано и любовь к пению - и эта характерная черта, как в свое время узнает читатель, сыграла важную роль в развернувшейся драме
Второй важный персонаж - судовой повар-японец, у которого тоже был талант
Там был японский повар, который был чем-то вроде художника. В свободное время он рисовал картины, чтобы потом выдать их ничего не подозревающим ценителям за работы малоизвестного ученика Хокусая, которым он, полагаю, в каком-то смысле и был. Мне сказали, что он был очень осторожен и никогда не лгал напрямую.
"Никогда не лгал напрямую" в переводе с литературного означает, что читатель имеет дело с ненадежным рассказчиком. И это крайне важно, поскольку все, что читатель узнает дальше, записано со слов японца - вернее, переведено с японского, так как на обороте картины ученик Хокусая начертал иероглифами судовой журнал "Вечерней звезды".
Это была прекрасная работа, одна из тех странных ночных картин, в которых японцы являются мастерами, потому что они знают, как передать единственную точку света, которая говорит вам о невидимой жизни вокруг лампы в доме или храме. <...> Море, призрак и дом были изображены всего несколькими мазками кисти.
Третий важный персонаж - призрак предыдущего капитана. Сначала его видит действующий капитан, потом уже все члены команды и даже вдова, которая теперь чужая жена. Призрак появляется только ночью, но этого достаточно, чтобы случилось страшное.
В итоге, раздразнив читателя японскими ребусами и цыганочкой, Нойес указывает пальцем на виновного и тут же отступает в тень, не дав объяснения мотиву преступления. Но как бы намекая, что это история безумия, в котором был метод.
Большое место в рассказе отведено японской теме: кроме судового повара-японца автор вводит в сюжет его брата и японскую рыбацкую деревню на калифорнийском побережье. (Тут самое время вспомнить, что один из поэтических сборников Нойеса назывался "Цветы старой Японии").
Это была одна-единственная миниатюрная улочка, которая петляла под холмом с одной стороны узкой дороги и тянулась вдоль песка с другой. У каждого крошечного домика, даже если он стоял на берегу, был свой собственный цветочный оазис. С выступающих карнизов свисали глицинии, и - возможно, только японцы могли объяснить это чудо - из солёного морского песка вырастали высокие и пышные красные герани. Объявления были на японском, но казалось, что Восток и Запад встретились и поцеловались. Перед некоторыми хижинами на пнях из бамбуковых удочек стояли продолговатые почтовые ящики из серой жести. Здесь они выглядели странно по-японски, ведь японская рука, едва коснувшись мёртвого посоха, превращает его в цветущую сакуру.