Мы собирались в театр. Он заехал за мной, как всегда, на своей бесшумной иномарке. В прихожей пахло его парфюмом и моим пирогом с вишней — я испекла его днём, для себя, для удовольствия. Он поцеловал меня в щёку, оценивающе посмотрел на моё платье, кивнул одобрительно. Всё как обычно. Я, Татьяна, 51, главный редактор небольшого, но уважаемого издательства, привыкла к этому ритуалу. Мы встречались почти три года. Без скандалов, без бурных страстей, но и без радости, если честно. Как тихая отмель после бурной реки моей прежней жизни — жизни с мужем-альфонсом, которого я выгнала десять лет назад, и последующей эпопеи с одиночным воспитанием дочери. Сейчас дочь жила в другом городе, а я, наконец, дышала полной грудью. Или думала, что дышу.
С Виктором, так его звали, было спокойно. Он, успешный адвокат, 55 лет, ценил мой ум, мою «несуетность». Сначала это льстило. Потом начало давить. Моя «несуетность» оказалась условием. Нельзя было слишком бурно радоваться удачно закрытому контракту — «не по возрасту». Нельзя было злиться на глупого автора — «теряешь лицо». Нельзя было купить абонемент на сальсу, о которой мечтала — «выглядит нелепо». Я постепенно сжималась, как шагреневая кожа. Но говорила себе: это цена за покой. За то, чтобы не быть одной.
В тот вечер, пока он вел машину, я рассказывала о своей новой идее — запустить серию аудиокниг с молодыми актёрами. Говорила увлечённо, жестикулировала. Он молчал. Потом на светофоре повернулся ко мне:
— Таня, зачем тебе это? У тебя же стабильное дело. Неужели мало? Тебе уже за пятьдесят, пора бы уже успокоиться, наслаждаться тем, что есть. Гоняться за новыми проектами — это какая-то… юношеская неуёмность.
«Юношеская неуёмность». У меня в груди что-то ёкнуло. Но я промолчала. В театре я сидела, глядя на сцену и не видя её. Видела свои планы, которые в его глазах были смешны. После спектакля, в гардеробе, он помогал мне надеть пальто. Его руки легли мне на плечи, задержались. Он наклонился и тихо, ласково, как говорят с непослушным ребёнком, произнёс прямо в ухо:
— Милая, я тебя очень ценю. Но твоя независимость, твоя вечная жажда что-то доказывать… это просто гордыня. Пора бы уже смириться. Принять тот факт, что самые яркие свершения — позади. И наслаждаться покоем. Вместе.
Его дыхание было тёплым. Слова — ледяными. Они не звучали как оскорбление. Звучали как диагноз. Как приговор. Всё, что я считала своей сутью — стремление вперёд, азарт, радость от нового — в его устах превратилось в жалкий грех, в «гордыню», от которой пора излечиться. «Смириться». С тем, что жизнь кончена. Что можно только «наслаждаться покоем» в тени его успешной, устоявшейся жизни.
Я замерла. Потом медленно, очень медленно, стянула с плеч только что надетое пальто. Повернулась к нему. Лицо его выражало лёгкое недоумение.
— Что-то не так? — спросил он.
— Всё так, — сказала я тихо. — Абсолютно. Ты прав. Гордыня. Пора смириться.
Я повесила пальто обратно на вешалку и повернулась к гардеробщице.
— Извините, я не буду забирать. Оставьте, пожалуйста, здесь.
Потом посмотрела на него. Он стоял, не понимая.
— Я остаюсь. Дома. Наслаждаться покоем. Одиноко.
И пошла к выходу из театра, оставив его стоять с двумя номерками в руках.
Я шла по ночному городу одна. Без пальто. Было прохладно, но я не чувствовала холода. Внутри горело. Не злость. Очищающий огонь стыда. Стыда за то, что почти позволила этому человеку, этой убаюкивающей логике, похоронить меня заживо. Объявить моё желание жить — «гордыней», а мою жизнь — законченной.
Он звонил, конечно. «Ты не в себе. Простудишься без пальто». «Я же из лучших побуждений!» «В твоём возрасте такие импульсивные поступки…» Я ставила телефон на беззвучный режим и допивала чай с тем самым вишнёвым пирогом. На вкус он был восхитителен. Потом я села за компьютер и набросала первый черновик письма к тем самым молодым актёрам. Мои пальцы летали по клавиатуре. Я чувствовала себя живой. Опасной. Несмирившейся.
Этот вечер в театре ничего не разрушил. Он, наоборот, кое-что построил. Стену. Между мной и миром, в котором «пора бы уже». Я не хочу «уже». Я хочу «ещё». И если для кого-то это гордыня — что ж, пусть будет гордыня. Это моя гордыня. Моя красивая, шумная, ненасытная гордыня, которая в пятьдесят один год хочет запускать аудиокниги, танцевать сальсу и смеяться так громко, что будут оглядываться.
Смирение — для тех, кто сдался. Я не сдалась. Я только начала. И если для кого-то моё начало выглядит как неуместный финишный спринт — это его проблемы. Мои плечи слишком узки для чужого пальто и чужих представлений о том, что мне «пора».
А вы как думаете?
- Стремление к новому после 50 — это «гордыня» или естественная потребность?
- Может ли забота звучать как приговор?
- Где грань между «наслаждаться покоем» и «перестать жить»?
- Оставить человека в театре с двумя номерками — это жёстко или адекватно?
- Должна ли женщина «успокаиваться» с возрастом, чтобы не раздражать партнёра?
- Что страшнее в отношениях: равнодушие или желание «утихомирить» партнёра?
- Можно ли быть счастливой с человеком, который считает, что твоя жизнь «уже состоялась»?
