Продолжение...
11
Мы идем с Софией по осенней аллее, держась за руки. Её песик Тишка без поводка бежит впереди и время от времени останавливается, оглядываясь на нас. Рыжие и красные листья плотным ковром лежат под ногами; мы весело пинаем их — они подлетают в воздух, взрываясь красно-жёлтым облаком, и падают обратно на тротуар. Стоит приятная осенняя солнечная погода. В прохладном свежем воздухе висит стойкий запах палых листьев, дыма от костров, в которых сжигают листву, и ещё какой-то обречённой тяжести от того, что это солнце и яркий свет ненадолго — совсем скоро неизбежно придёт вечер, а за ним настанет бесконечно долгая ночь, в которой нет ни тепла, ни света, ни даже слабой надежды на лучшее.
Я рассказываю Софии свои мысли о том, почему поэты так любили осень.
— Понимаешь, осень символизирует маленькую смерть. Осенью всё умирает, природа умирает, и поэт видит в этом символизм. Сама природа как бы говорит: всё в этом мире когда-то заканчивается, у всего есть свой предел, после которого только смерть и небытие.
София идёт молча, опустив голову. Когда ей что-то не нравится, она опускает голову и молчит. Я знаю, ей не нравятся эти мои разговоры о смерти и небытии. Они пугают её. Но я продолжаю:
— Как мне кажется, поэты видят, глядя на угасающую природу, этот символизм, и это чувство осенней депрессии, чувство обречённости наконец выливается в стихи.
София по-прежнему смотрит вниз и ничего не говорит.
— Но смерть — это только переход из одного состояния в другое. Когда что-то умирает, в потенциале уже зарождается что-то новое. Это всё, конечно, грустно, но вместе с этим величественно — оно отодвигает рутину и обыденность на второй план и заставляет думать о самом главном: о жизни, смерти, Боге. Без этого всего мы были бы как животные — только ели, спали и размножались и не думали ни о чём другом.
Я закончил говорить, но не потому что мне нечего было больше сказать, а потому что я видел, что Софии было неинтересно меня слушать. Мы некоторое время шли молча.
— Артём, меня папа спрашивает, куда ты собираешься поступать? — вдруг неожиданно спросила меня София серьёзным тоном.
— Я вот сейчас собираюсь идти учиться на курсы электромехаников. Потом пойду работать. Потом куда-нибудь поступлю, — мне казалось, что я отчитываюсь перед отцом, который спрашивает меня, какие у меня планы на жизнь. Обычно, когда я выпрашиваю у него немного денег, он мучает мне такими допросами.
— А куда ты хочешь поступать? Это нужно уже сейчас решать, — настаивала София. Я понял, что у неё был серьёзный разговор с родителями по поводу моего будущего. И наших с ней отношений. Все это сильно меня раздражало, и, чтобы подразнить Софию, я, придав тону деловой оттенок, заявил:
— Ну, я думаю поступить на философский факультет.
— Артём, перестань! Я же серьёзно! — её голос был призывным и умоляющим.
— Я тоже серьёзно! Мне это нравится — я хочу изучать философию, чтобы узнавать мир и себя и вообще, почему я должен идти учиться на профессию, которая мне не нравится? Вот ты учишься на экономическом, тебе что, так хочется быть бухгалтером?
— Нет, но нужно получить ту профессию, которая будет востребована и с помощью которой можно хорошо зарабатывать.
— А-а, понятно, значит все сводится к тому, чтобы зарабатывать бабло? — эти разговоры уже начинали меня бесить, и я готов был взорваться.
— Ну а как ты будешь жить без денег, без хорошей зарплаты, карьеры? Как будешь обеспечивать семью? — настаивала на своем София.
Я уже потерял всякое терпение.
— Знаешь, да мне нахрен ничего этого не надо, — начал заводиться я и отпустил её руку. — Я не представляю себя ежедневно идущим на проклятую работу ради того, чтобы вы все были довольны, — мой тон был грубоват, и София не стала продолжать спорить со мной, она знала, что меня легко можно было вывести из себя, тем более в последнее время я стал раздражительным.
— Вот ты почему не хочешь переехать ко мне? Мы могли бы жить вместе, — спросил я.
— Сначала нужно закончить университет, — всё так же с опущенной головой и взглядом в никуда ответила София.
— То есть через три года? Охренеть… — я носком ботинка с силой пнул кучу листьев под ногами, не скрывая своего раздражения.
Мы какое-то время шли молча. Когда мы ругались и спорили, меня захватывало чувство одиночества и покинутости; мне казалось, что все против меня, и даже та, которая для меня — единственный источник счастья и радости. Мой единственный приют и самый главный человек в мире. Сейчас она казалась мне чужой. Я сам чувствовал себя ненужным и брошенным в этот момент.
Она молчала, потому что боялась сказать что-то, что вызовет во мне раздражение. А я боялся того, что она обидится или оттолкнёт меня, если я вдруг сделаю шаг навстречу для примирения. Наконец я не выдержал:
— Всё, ты меня больше не любишь? — спросил я ласково и с шутливой интонацией в голосе и взял её за руку.
— Перестань, конечно люблю, — она резко развернулась ко мне, остановилась и положила голову ко мне на грудь, — я просто хочу, чтобы у нас всё было хорошо.
Она сказала это с такой грустью в голосе, что я невольно почувствовал к ней прилив нежности. Я обнял её и крепко прижал к себе, потом руками взял её лицо, посмотрел ей прямо в глаза:
— София, я всё сделаю для тебя, у меня кроме тебя никого нет, я так сильно тебя люблю! — я пытался сказать ей это особенно нежно. В это мгновенье мне хотелось отдать ей всё, что у меня есть — это моя жизнь, моя свобода, воля, — всё к её ногам. Она подняла голову и прижалась своими губами к моим губам.
Продолжение следует...
Роман Псы Улиц. Автор Андрей Бодхи. Полная версия доступна по ссылке.