В воздухе пахло дорогим парфюмом, запеченной уткой и лицемерием. Тяжелым, липким лицемерием, которое часто маскируют под "семейные традиции" и "желание добра".
Виктору Петровичу исполнилось шестьдесят, дата круглая, солидная. Ресторан был заказан с размахом - хрустальные люстры, крахмальные скатерти, ведущий с поставленным голосом и три десятка гостей, половину из которых я видела впервые.
Свекор сидел во главе стола, раскрасневшийся, довольный, похожий на барина, принимающего дань уважения от крепостных. Я сидела рядом с мужем, а напротив меня примостилась моя родная сестра Алина.
Ей тридцать четыре, она ведущий архитектор в крупном бюро, своя квартира, и только что вернулась из командировки в Италию. Алина красивая, самодостаточная, но одна. В том смысле, что у нее нет штампа в паспорте и кольца на безымянном пальце.
Для меня это факт биографии, а для Виктора Петровича, как красная тряпка и повод для бесконечных "шуток", от которых сводит скулы.
Вечер начинался чинно, гости произносили дежурные тосты, желали долгих лет, здоровья и "кавказского долголетия". Свекор благосклонно кивал, принимая конверты и подарки.
Я надеялась, что сегодня, в его личный праздник, фокус внимания будет исключительно на нем, и мы проскочим этот вечер без потерь, как же я ошибалась.
Психология учит нас, что нарциссическая личность не терпит чужой свободы. Ей нужно контролировать пространство, а самый простой способ контроля это унижение другого под видом заботы.
Гром грянул, когда вынесли горячее. Ведущий, отрабатывая гонорар, передал микрофон юбиляру для "ответного слова". Виктор Петрович встал, оправил пиджак и обвел стол влажным взглядом.
Спасибо, дорогие мои, - начал он, - что пришли разделить со мной этот день. Вижу тут и сына с невесткой, и сватов... И Алиночку вижу.
У меня внутри все сжалось, я посмотрела на сестру. Она держала лицо, но пальцы, сжимавшие ножку бокала, побелели. Она знала, мы все знали.
Вот смотрю я на тебя, Алинка, - голос свекра стал громче, наигранно-сочувствующим, - красивая баба, умная, вроде при деньгах, а глаза-то грустные. Пустые глаза, а почему? Потому что бабье счастье оно не в чертежах твоих и не в Италии.
В зале повисла тишина, кто-то неловко звякнул вилкой. Мой муж, Игорь, напрягся и попытался перехватить взгляд отца, но тот уже вошел в раж. Это был его театр, и он играл главную роль "мудрого патриарха".
Мне сегодня шестьдесят, - продолжал он, повышая голос. - Я жизнь прожил и я тебе так скажу: часики-то не просто тикают, они уже набат бьют! В тридцать четыре без мужика и без детей это, девка, диагноз. Я вот что хочу пожелать тебе в свой день рождения... Чтобы ты, наконец, перестала нос воротить. Бери, кто берет, а то так и помрешь в обнимку с чертежами, и стакан воды никто не подаст. За твое женское счастье, которого у тебя нет! Ну, давайте, чтобы в следующем году мы на свадьбе гуляли, а не на твоих похоронах как женщины!
Он хохотнул, зал молчал. Несколько тетушек в возрасте робко хихикнули сработал стадный инстинкт:
"хозяин шутит, надо смеяться".
В психологии есть понятие "двойной посыл". Это когда агрессия упаковывается в обертку доброжелательности.
"Я же добра тебе желаю", - говорит агрессор, нанося удар в самое больное место.
Если жертва возмутится, ее тут же обвинят в отсутствии чувства юмора или неблагодарности. Алина медленно поставила бокал на стол. Ее лицо не дрогнуло, но я видела, как в глазах застыли слезы унижения.
Она просто хотела поздравить человека, проявила уважение, пришла, а ее публично, при тридцати незнакомых людях, размазали, сведя все ее достижения к отсутствию мужчины в постели.
В этот момент во мне что-то щелкнуло. Мы часто терпим ради "худого мира", ради мужей, ради того, чтобы "не испортить праздник". Проглатываем обиды, когда нам говорят про лишний вес, воспитание детей, зарплату.
Мы молчим, потому что нас учили быть "удобными". Но есть черта, за которой молчание становится соучастием.
Если я сейчас промолчу, я предам сестру и стану одной из тех хихикающих тетушек. Я встала, громко отодвинула стул, скрежет ножек по паркету прозвучал как выстрел.
Тост окончен? - спросила я. Голос предательски дрожал, но звучал громко.
Виктор Петрович удивленно моргнул. Он не привык, что сценарий нарушают.
Ты чего, Лен? - спросил он, все еще улыбаясь.
Я того, Виктор Петрович. Что вы сейчас не тост сказали, а публично унизили мою сестру, своего гостя. Человека, который пришел к вам с открытым сердцем. Вы назвали это пожеланием счастья? Нет, это было обыкновенное хамство.
Ой, да ладно тебе! - махнул он рукой, и лицо его начало багроветь. - Шуток не понимаете? Психологи эти... Все нежные стали!
Шутка это когда смешно всем, - отрезала я. - А когда смешно только одному за счет унижения другого это абьюз и я не собираюсь участвовать в этом спектакле.
Я повернулась к Алине:
Пойдем отсюда.
Алина встала, в зале стояла гробовая тишина. Было слышно, как работает кондиционер. Я чувствовала на себе десятки взглядов: осуждающих, испуганных, удивленных.
"Как она посмела? Испортила юбилей! Старика довела!" - читалось в их глазах.
Игорь? - я посмотрела на мужа.
Это был момент истины для нашей семьи. Сепарация от родителей процесс болезненный. Игорь всю жизнь прожил под прессом авторитета отца, ему было страшно. Я видела, как он мечется, отец смотрел на него набычившись, ожидая поддержки.
Игорь медленно положил салфетку на стол и встал.
Пап, ты правда перегнул, - тихо сказал он. - Лена права, извини.
Мы вышли из зала под аккомпанемент гробового молчания. Уже в гардеробе, когда гардеробщик подавал мне пальто, я услышала, как за дверями зала Виктор Петрович кричал в микрофон что-то про "неблагодарных детей" и "испорченный праздник". Он снова перетягивал одеяло на себя, делая из себя жертву, классическая манипуляция.
Мы вышли на улицу, вечерний воздух показался мне невероятно чистым после той духоты. Алина вдруг рассмеялась. Нервно, с всхлипами, но это был смех облегчения.
Спасибо, - сказала она, сжимая мою руку. - Я думала, я там умру от стыда.
Ты не должна стыдиться чужой невоспитанности, - ответила я.
Мы не дождались торта и не увидели салют. Наверняка, теперь мы "враги номер один" и главная тема для обсуждения в родне на ближайший год. Но знаете, что я чувствовала в тот момент? Не стыд, а колоссальное уважение к себе.
В нашей культуре принято считать, что старших нужно уважать безусловно, просто за цифру в паспорте, но психология отношений говорит об обратном. Уважение это дорога с двусторонним движением.
Возраст не дает индульгенцию на хамство. Статус "свекра" или "отца" не дает права лезть грязными сапогами в душу взрослого человека, оценивать его личную жизнь и выставлять диагнозы.
То, что сделал Виктор Петрович это способ самоутвердиться за счет женщины, которая, по его мнению, "неполноценна", потому что не выполнила социальный норматив. Ударив ее, он почувствовал себя выше, значимее.
"Я-то жизнь прожил, я-то знаю как надо".
Это иллюзия власти, которой так не хватает стареющим людям, не умеющим найти другие опоры, кроме как тирания близких.
Тысячи женщин прямо сейчас сидят за такими столами. Им желают "женского счастья", намекая на их неполноценность. Спрашивают "когда за вторым?", "почему не замужем?", "почему такой муж плохой?" и они молчат, улыбаются, терпят.
Боятся показаться "скандальными", обидеть "пожилого человека". Но цена этого терпения - наша разрушенная самооценка. Наше тело, которое потом выдает психосоматику, границы, превращенные в решето.
Мы с Игорем и Алиной поехали в ближайшую кофейню. Ели чизкейки, пили облепиховый чай и говорили обо всем, кроме юбилея.
Игорь был молчалив, но я видела, что он тоже что-то для себя решил. Возможно, сегодня он наконец-то повзрослел по-настоящему, в свои тридцать пять.
Свекор наверняка сейчас рассказывает гостям, какая у него ужасная невестка , пусть рассказывает. Это его выбор и его реальность. В моей реальности я выбираю не быть удобной, а быть живой и честной.
А как бы поступили вы? Проглотили бы обиду ради приличия или устроили бы демарш, как я? И считаете ли вы, что старшее поколение имеет право на такие "уроки жизни" за праздничным столом?