В просторном банкетном зале ресторана «Империал» гости уже перешли от чинных поздравлений к громким, самодовольным тостам. Музыка гремела, но под её аккорды всё отчётливее слышался другой звук — злые насмешки, всегда возникающие где-то за спиной Виктории, когда она отворачивалась. Она ловила на себе взгляды — быстрые, оценивающие, сразу уходящие в сторону. Её ладони стали липкими, а улыбка, застывшая на лице, начала ныть, как от зубной боли. Она тихо отодвинула стул и, бормоча что-то о платье, пошла через зал, чувствуя, как десятки глаз провожают её спину. Ей нужно было укрытие. Хотя бы на пять минут, чтобы перевести дух.
Дверь в дамскую комнату захлопнулась, отсекая шум праздника. Здесь пахло чужими духами и хлоркой. Виктория стояла перед зеркалом в дамской комнате ресторана, пытаясь унять дрожь в руках, которая поднималась от колен до кончиков пальцев. В отражении смотрела на неё бледная девушка с большими, испуганными глазами, чужая в этом обрамлении из позолоченной лепнины. Её свадебное платье, которое ещё утром в тишине съёмной квартиры казалось верхом изящной простоты, здесь, под безжалостным блеском хрустальных люстр, выглядело убогой и безнадёжной попыткой. Дешёвый синтетический атлас предательски отсвечивал жёстким глянцем, а скромный крой, призванный скрыть природную худобу, лишь подчёркивал её потерянность и желание стать невидимкой.
За дверью гремела живая музыка, смешиваясь с гулом голосов. Там, в просторном банкетном зале, семья её мужа, Дмитрия, праздновала… нет, не их союз. Они праздновали собственное великодушие, снисходительно позволив своему «золотому мальчику» привести в дом «эту девчонку из библиотеки».
Сделав последний, глубокий вдох, Виктория вышла в зал. Дмитрий стоял у высокой барной стойки в окружении приятелей. Он выглядел безупречно в своём итальянском смокинге, сшитом на заказ. Она любила его. Любила за ту лёгкую, задумчивую улыбку, что он подарил ей полгода назад среди тишины библиотечных стеллажей, разыскивая редкий фолиант по архитектуре. Тогда он казался иным: внимательным, начитанным, существом из мира, где ценили мысли, а не кошельки. Но стоило ей переступить порог особняка Гордеевых, как сказка начала трещать по швам, обнажая грубую подкладку реальности.
— О, а вот и наша Золушка почтила нас присутствием, — раздался громкий, нарочито-снисходительный шёпот.
У стола с изысканными закусками стояли сёстры Дмитрия — Алиса и Кристина. Они походили на пару ярких, экзотических птиц: крикливых, самоуверенных и безжалостных. Алиса, старшая, держала бокал с шампанским с таким видом, будто это был не просто бокал, а скипетр, указующий на её неоспоримое право судить.
— Ты видела, *на чём* она подъехала к загсу? — продолжила Кристина, даже не пытаясь понизить голос. — На этой зелёной «копейке». Я искренне думала, такие раритеты уже давно мирно истлели на свалках истории.
— Это же её дедушки машина, — фыркнула Алиса, брезгливо сморщив нос. — Семейная реликвия, так сказать. Единственная ценность в их роду. А представляешь, она настаивала, чтобы эта колымага возглавляла свадебный кортеж! Папа чуть со стула не упал. Пришлось срочно звать охрану, чтобы отогнали это чудо техники куда подальше, на задний двор.
Гости, стоявшие рядом, вежливо, согласно хихикнули. Виктория почувствовала, как по лицу разливается густой, горячий румянец. Та самая «копейка» была гордостью её деда, Глеба Петровича. Он лелеял её, натирал до зеркального блеска, разговаривал с ней ласково, как с живым существом. Для Вики этот автомобиль пах детством, летними поездками на реку и тем абсолютным счастьем, когда они с дедом были вдвоём против целого мира.
К ней подошёл Дмитрий, взял под руку. Его ладонь была прохладной и чуть влажной.
— Вика, где ты пропадаешь? Мама сейчас будет говорить тост. Пойдём, и, пожалуйста, сделай лицо. Ты выглядишь так, будто тебя на эшафот ведут, а не замуж выдают.
— Они смеются над машиной деда, Дима, — тихо, сквозь сжатые зубы, сказала она.
Он закатил глаза с выражением предельного раздражения.
— Ну вот, опять начинается? Это просто безобидные шутки. У моих родных своеобразное чувство юмора. Тебе нужно подняться до их уровня, Вика. Мы теперь не в деревне, мы в обществе. Привыкай.
Они сели за главный стол. Свекровь, Элеонора Станиславовна, женщина с безупречной стильной укладкой и глазами цвета льда, поднялась с бокалом. Зал моментально затих в почтительном ожидании.
— Дорогие наши гости! — её голос полился, словно густой, приторный сироп. — Сегодня для нашей семьи день… нелёгкий. Наш сын, наша главная надежда, сделал свой выбор. Мы, Гордеевы, всегда уважали выбор детей, каким бы… неожиданным он порой ни был.
Она сделала театральную паузу, переводя на Викторию тяжёлый, многозначительный взгляд.
— Виктория, милочка. Добро пожаловать в нашу семью. Я понимаю, тебе будет непросто. У нас иные привычки, иной ритм, иные… ценности. Но мы очень надеемся, что ты приложишь усилия. Хотя бы освоишь разницу между вилкой для рыбы и вилкой для салата. И, конечно, мы все верим, что ты станешь хорошей женой для нашего Димы несмотря на то, что приданого за тобой — ни копейки.
Зал взорвался аплодисментами и одобрительным смехом. Кто-то громко крикнул: «За нашу бесприданницу!». Свекор, Геннадий Аркадьевич, массивный мужчина с багровым лицом, одобрительно хлопнул сына по плечу:
— Ничего, Димон. Зато, говорят, девушки из простых семей неприхотливы. Будет знать своё место.
Виктория сидела, не поднимая глаз от тарелки, с изысканными деликатесами, вкуса которых она не ощущала. Внутри всё сжалось в один тугой, болезненный комок, мешающий дышать. Ей дико хотелось вскочить, с грохотом опрокинуть этот стол, закричать им в наглые, самодовольные лица, что она — человек, что у неё есть диплом с отличием и своё достоинство… Но она молчала. Её парализовал старый, детский страх — страх быть отвергнутой, потерять того, кого любишь. Она тогда ещё наивно полагала, что это и есть та цена, которую требуют за любовь.
Единственным, кто отсутствовал на этом пиршестве лицемерия, был её дед. Глеб Петрович отказался приехать категорически.
— Нечего мне там делать, внученька, — сказал он ей накануне, сидя на скрипучем крыльце своего старого дома в деревне Заречной. Он раскуривал свою вечную трубку, щурясь на багровеющий закат. — Они люди из другого теста. Не плохие, не хорошие — другие. Гнилые в серединке, но в золотой фольге. Я в своём ватнике буду у них как бельмо на глазу.
— Но дедушка, это же моя свадьба…
— Я своё отпраздную здесь, Викуша. Выпью за твоё счастье своей настойки. А ты запомни: коли будет худо — эта дверь для тебя открыта. И помни: не всё то золото, что блестит. И не всякая чернота — грязь.
Тогда она на него обиделась, сочтя упрямым и несовременным стариком, не желающим надеть неудобный пиджак. Как же слепа и глупа она была.
Весь оставшийся вечер превратился в непрерывную пытку. Её дергали, давали язвительные советы о том, как правильно мыть полы (ведь домработницу молодым, «наказанным» отцом, не полагалось), как экономить на продуктах.
— Ты же привыкла обходиться копейками, теперь и нашего балованного научишь, — язвила Алиса. — Вы же, библиотекари, в основном духовной пищей питаетесь, я права?
Когда они наконец уехали в съёмную квартиру — тесную двушку на окраине, которую Дмитрий выбрал с видом человека, согласившегося на унизительное наказание, — Виктория без сил рухнула на кровать, даже не снимая туфель. Ткань платья грубо впивалась в кожу.
— Ну и день, — выдохнул Дмитрий, с силой швыряя смокинг на спинку стула. — Мама, конечно, дала маху, но ты тоже не сахар. Сидела, как будто тебя на поминки привезли. Могла бы и подыграть, создать видимость.
— Подыграть? — Виктория приподнялась на локте, глядя на него распахнутыми глазами. — Дима, они меня унижали! Публично!
— Они проверяли твой характер! — отрезал он, расстёгивая воротник. — В нашей среде, Вика, нужно уметь принимать удары и улыбаться. Если хочешь быть Гордеевой, а не Викой из библиотеки, тебе придётся отрастить панцирь. И побыстрее.
В этот момент зазвонил её телефон. На экране — номер соседки по деревне, тёти Валентины. С ней дед оставлял ключ, когда уезжал.
— Викуша… — голос в трубке был мокрым от слёз и проваливался в тишину. — Беда у нас… Глеб Петрович… Сердечко. Скорая примчалась, да куда там… Не успели…
Телефон выскользнул из онемевших пальцев и глухо ударился об пол. Мир, который и так кренился, рухнул в одночасье, обнажив абсолютную, леденящую пустоту. Дмитрий, услышав обрывки разговора, лишь нахмурил брови.
— Мои соболезнования. Но ты же понимаешь, я не могу сорваться и поехать с тобой. Завтра у отца стратегическая встреча в салоне. Моё присутствие обязательно. Возьми такси. Или… автобус, раз деньги надо считать.
Виктория смотрела на мужчину, с которым её связывала одна-единственная запись в паспорте и меньше суток общей жизни, и видела абсолютно чужого человека. Чужого до мозга костей.
Похороны прошли в сплошном тумане, сквозь который лишь смутно проступали знакомые силуэты: деревенский погост под низким небом, кривые берёзы, острый запах холодной земли и воска. Гордеевы не прислали ни венка, ни цветов. Позже, уже вечером, в мессенджере от Элеоноры Станиславовны пришла сухая строчка: «Мы избегаем депрессивных тем. Надеемся на твоё благоразумие».
Собралась, казалось, вся Заречная. Люди шли нескончаемым потоком — простые, в потрёпанных куртках и валенках, с красными от ветра и слёз лицами. Они несли скромные букеты из садовых астр и гладиолусов, подходили, касались плеча, говорили тихие, тёплые слова, из которых не выветрилась искренность.
— Светлый был человек, — шамкал старый пастух дядя Миша, крепко сжимая её руку своими корявыми пальцами. — Скольким он помогал… Кому на крышу новые шиферы, кому на лечение детям. Всё тихой сапой, чтоб никто не ведал.
— Помогал? — переспросила Виктория, с трудом фокусируя внимание. — У деда… были средства?
— Были, детка, были, — покачал головой старик. — Он ведь не просто руки золотые имел. Голова-то у него какая была… государственная.
Она ничего не понимала. Дед жил более чем скромно — старенькая мебель, простенькая еда, скромная пенсия. О чём говорили эти люди?
После поминок, когда гости стали расходиться, к ней подошёл местный почтальон, Николай Иванович, и сунул в руки плотный конверт из грубой бумаги, тщательно заклеенный.
— Глеб наказывал. Сказал: «Как предадите земле, пусть внучка в город едет, по сему адресу. Там человек её ждёт. И чтобы ни гу-гу никому, пока сама во всём не разберётся»».
В конверте лежал аккуратно сложенный листок. На нём — адрес нотариальной конторы в самом центре города и имя: Вадим Леонидович Ростов. Эту фамилию она слышала — один из самых именитых и недоступных юристов во всём регионе.
Вернулась в город Виктория только через три дня. Дмитрий встретил её на пороге с явным раздражением.
— Наконец-то. В холодильнике мышь повесилась, а все мои рубашки похрустывают. Вика, жизнь-то идёт. Хватит убиваться, деду твоему уже всё равно, а мне сейчас жена нужна. Кстати, отец зарплату урезал. Мол, обзавёлся семьёй — умей вертеться. Так что твоя библиотечная копейка теперь для нас очень кстати. Надеюсь, у тебя нет планов посидеть следующие лет пять в декрете?
Она молча прошла мимо него в ванную, смыла с лица дорожную пыль и сменила чёрное платье на простые джинсы и свитер.
— Я ухожу по делам.
— По каким таким делам? У тебя же отгулы?
— К нотариусу. Оформлять наследство.
Дмитрий фыркнул, а потом расхохотался — громко, неприятно, сверху вниз.
— Наследство? Оформлять там нечего! Тот сарай, что разваливается, и ту ржавую «копейку»? Вика, опомнись, бензин до нотариуса будет стоить дороже, чем всё это добро. Откажись от этого наследия в пользу государства и не позорь нашу фамилию.
Она не стала ничего объяснять. Она просто вышла, тихо прикрыв за собой дверь.
Офис Вадима Леонидовича Ростова напоминал не рабочее помещение, а солидный кабинет в старинном клубе. Пахло дорогой кожей, старым деревом и безупречным порядком. Сам нотариус, седовласый мужчина с прямой, как у офицера, спиной, встретил её не как клиента, а как дорогого гостя.
— Виктория Павловна, — он крепко, по-деловому, пожал ей руку. — Примите самые искренние соболезнования. Уход Глеба Петровича — невосполнимая утрата. Он был человеком редкого масштаба и кристальной честности.
— Вы с ним дружили?
— Мы были партнёрами. Более тридцати лет.
Он пригласил её сесть в глубокое кожаное кресло и положил на полированный стол объёмистую папку с металлическими уголками.
— Что ж, тогда перейдём к сути. Ваш дед вёл двойную жизнь. Для мира он был скромным деревенским пенсионером, но в деловых кругах его знали под именем «Глеб-Гранит». В лихие девяностые он скупил ваучеры у половины района, но не промотал их, а конвертировал в первые строительные кооперативы. Потом была удачна на фондовом рынке. Затем очень точные инвестиции в землю.
Вадим Леонидович открыл папку. Листы лежали идеально ровно, каждый в прозрачном файле.
— Итак, к конкретике. Вам, как единственной наследнице, отходит: контрольный пакет акций строительного холдинга «Восточный квартал», счета в четырёх зарубежных банках с общим балансом, исчисляемым десятками миллионов евро, три квартиры в столице, а также ряд земельных участков здесь, в городе, — его голос был размеренным, как диктовка бухгалтерского отчёта.
Виктория слушала, и у неё начало рябить в глазах. Казалось, пол под креслом слегка закачался. Это должна быть какая-то безумная шутка, розыгрыш, проверка на жадность.
— Подождите… Мой дед… был миллионером? — её собственный голос прозвучал глухо и отдалённо. — Но почему тогда он жил в той… в той развалюхе?
— Он презирал показуху, — нотариус слегка откинулся в кресле. — Его принципом было: «Деньги должны молчать, а счастье — говорить просто». Он опасался, что внезапное богатство сломает вас или вашу мать. Он копил. Ждал момента, когда вы станете взрослой и… сделаете осознанный выбор в жизни.
Ростов сделал многозначительную паузу и посмотрел на Викторию поверх очков.
— Что подводит нас к вопросу о выборе. Глеб Петрович знал, за кого вы выходите замуж. Он делал запросы относительно семьи Гордеевых.
— Знал? — выдохнула она.
— Да. И предусмотрительно оставил вам один особый актив. Видите этот кадастровый номер? — он провёл пальцем по строке в одном из документов. — Это земля на улице Центральной, 15.
— Это… адрес главного автосалона моего свёкра, — медленно проговорила Вика, чувствуя, как в голове начинают сходиться разрозненные пазлы.
— Совершенно верно. Ваш дед приобрёл этот участок пять лет назад через цепочку доверенных лиц. Гордеевы арендуют его. Срок аренды истекает ровно через четырнадцать дней. Глеб Петрович намеренно не стал его продлевать, оставив окончательное решение на ваше усмотрение. Если вы откажетесь подписать новое соглашение, по закону у них будет тридцать суток на демонтаж сооружений и освобождение территории.
Виктория онемела. Вся империя Гордеевых, вся их напыщенная спесь, каждый их презрительный взгляд — всё это висело на волоске, и этот волосок держал в своих мозолистых руках «неотёсанный старик в ватнике».
— Геннадий Аркадьевич в курсе?
— Нет. Он уверен, что владелец — некая столичная инвестиционная группа. Он уже месяц бомбардирует их офис письмами и звонками, находясь на грани паники, поскольку без этого салона его финансовая пирамида рухнет. Все его обороты и кредиты завязаны исключительно на эту точку.
Она взяла предложенные документы. Руки дрожали, но теперь это была не дрожь слабости, а мелкая, электрическая вибрация пробудившейся силы — странной, непривычной и ошеломляюще реальной.
— Спасибо, Вадим Леонидович. Я поняла.
— Глеб Петрович просил передать вам ещё один момент, — нотариус позволил себе лёгкую, почти отеческую улыбку. — Он сказал: «Когда будешь вершить суд, внучка, вспомни их первый тост на твой счёт».
Виктория вышла на улицу. Город гудел, звенел трамваями, оглушал рекламой. Но теперь этот шум был для неё не угрозой, а фоном, симфонией возможностей. Она больше не была затравленной мышью, забившейся в угол. Она была хищницей, вышедшей на охоту, и её территория простиралась дальше, чем она могла представить.
Вечером она вернулась в съёмную квартиру. Дмитрий полулёжа на диване смотрел телевизор, уставившись в экран с футбольным матчем.
— Ну что, оформила своё фантастическое наследство? — лениво бросил он, не отводя взгляда. — Много ли миллионов наскребли? Хватит хотя бы на зимнюю резину для твоего раритета?
Виктория посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом, как рассматривают незнакомый предмет.
— Достаточно, Дима. Вполне достаточно.
— Ладно, неважно. Мама звонила. Завтра семейный ужин. У отца на работе жёсткие проблемы, он кипит. Нужно его поддержать, показать солидарность. Сделай одолжение, оденься как человек. И, ради всего святого, не заводи разговоров про своего деда. Не надо портить всем настроение.
— Непременно, — тихо, но чётко ответила Виктория. — Я ни за что этот ужин не пропущу.
Особняк Гордеевых встретил её привычным ледяным дыханием кондиционированного воздуха. Домработница приняла её простое пальто с таким выражением, будто брала в руки грязную тряпку. В гостиной царила гнетущая атмосфера. Геннадий Аркадьевич мерными, тяжёлыми шагами вышагивал от камина к окну, нервно затягиваясь сигарой, хотя Элеонора Станиславовна терпеть не могла табачного дыма в своих покоях.
— Эти стервецы игнорируют все запросы! — рычал свекор, выпуская клуб едкого дыма. — Две недели! Четырнадцать дней до окончания договора! Если они не подпишут продление, банк наложит арест на все счета! Мы потеряем дилерский статус!
— Гена, успокойся, милый, — ворковала свекровь, поправляя нитку идеального жемчуга на шее. — Кто в здравом уме откажется от таких арендных платежей? Они просто торгуются. Наши юристы всё уладят, найдём нужные рычаги, всё решится.
Заметив вошедших, они натянули на лица маски гостеприимства, но трещины были видны невооружённым глазом.
— О, а вот и наши молодые, — бросила, не отрываясь от глянцевого журнала, Алиса, развалившись на диване. — Вика, и снова в своём сером балахоне? У тебя что, перманентный траур? Ах да, дедушка… Кстати, ты уже избавилась от его избушки? Мы с девчонками как раз планируем тематическую вечеринку в старославянском стиле, старые самовары были бы очень в тему.
— Самовары есть, — спокойно, садясь за стол, ответила Виктория. — Но они не продаются.
— Всё на этом свете продаётся, дорогая, — усмехнулась Кристина, играя бокалом. — Вопрос лишь в сумме. Хотя, тебе, конечно, сложно понять реальную цену вещей. Ты же привыкла довольствоваться тем, что перепадает даром.
Ужин начался. Разговор тек по привычному, накатанному руслу: обсуждение выгодных сделок, тупости конкурентов и цены новой коллекции в бутике. Виктория была для них воздухом — необходимой, но невидимой. Она сидела, отрезая идеальные кусочки от ростбифа, который ей было не по вкусу, и слушала. Просто слушала.
— Дмитрий, — обратился Геннадий Аркадьевич к сыну, отпивая коньяк. — Ты так и не уговорил жену избавиться от того металлолома?
— Да, отец. Она упёрлась. Считает это памятью.
— Глупость несусветная, — отрезал свекор, обращая взгляд к Виктории. — Деточка, послушай человека, который знает цену деньгам. Содержать старую рухлядь — выбрасывать деньги на ветер. Твой дед, видимо, был не только скупердяем, но и человеком ограниченным, раз цеплялся за этот хлам. Гены, конечно, штука упрямая, но мы надеялись, ты постараешься их перебороть.
Виктория неторопливо положила столовые приборы на край тарелки. Серебро коснулось фарфора с чистым, звенящим звуком, который на мгновение прорезал гул голосов.
— Мой дед, Геннадий Аркадьевич, не был скрягой. Он был инвестором.
За столом воцарилась тишина, такая внезапная, что стало слышно шипение догорающих в камине поленьев. Потом Кристина фыркнула, давясь смехом:
— Инвестор? В картофельные грядки и курятник?
Общий смех прокатился по столу. Дмитрий тоже усмехнулся, бросая на жену взгляд, полный раздражённого упрёка: «Ну вот, начала».
— Инвестором в землю, — продолжила Виктория, и её голос, низкий и ровный, накрыл собой смех. Она смотрела прямо в глаза свекру. — В частности, в земельный участок по адресу: улица Центральная, 15.
Смех оборвался на полуслове. Геннадий Аркадьевич замер с бокалом у губ. Буквально на глазах его лицо начало менять цвет, от бледного к багрово-красному.
— Что ты… что ты сказала? Откуда тебе известен этот адрес? — его голос прозвучал хрипло.
— Вчера я была у нотариуса. Оформляла наследство того самого «ограниченного старика».
Она неспешно достала из сумочки сложенный вчетверо лист и положила его на белую скатерть.
— Согласно свидетельству о праве на наследство, единоличным собственником земельного участка, на котором расположен ваш флагманский автосалон «Престиж-Авто», являюсь я. Виктория Павловна Гордеева.
Элеонора Станиславовна резко схватила бумагу. Её холёные руки тряслись так, что лист зашуршал, как осенняя листва.
— Это… это какая-то провокация! Геннадий, скажи же ей!
Свекор вырвал документ из её пальцев. Он вчитывался в строки, и с каждой секундой его осанка, его спесь, его весь напыщенный каркас будто оседал, теряя форму. Он уменьшался прямо на глазах.
— ООО «Фонд «Перспектива»… учредитель… Глеб Петрович… — прошептал он, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на животный ужас. — Так это… тот самый старик? Которого… которого мои люди выставили за ворота пять лет назад?
— Да, — кивнула Виктория. — Он приходил к вам с честным предложением о партнёрстве. Вы приказали вышвырнуть его, как бродягу.
— Вика… — голос Дмитрия дрогнул. Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами, будто видел впервые. В его взгляде вспыхнул и разгорелся жадный, алчный огонёк. — Вика, так это правда? Значит… мы… мы теперь… Это же меняет всё!
Виктория медленно повернула голову к мужу.
— Нет, Дмитрий. Ничего это не меняет. Вчера ты смеялся над моим наследством. Советовал отказаться от него в пользу государства.
— Я пошутил! Я же не знал! Дорогая, ну пойми, нервы, отец давит… Мы же одна семья!
— Семья? — Виктория обвела взглядом всех сидящих за столом. Её взгляд был холодным и ясным. — Семья — это те, кто пришёл проститься с Глебом Петровичем. Семья — это те, кто не считает корни грязью. Вы — не семья. Вы — закрытая экосистема, где каждый пожирает другого.
— Викулечка, — вдруг запела Алиса медовым, слащавым голосом, наклоняясь к ней. — Ну что ты так серьёзно? Мы же из лучших побуждений! Хотели сделать тебя сильнее! Слушай, давай завтра махнём в тот новый спа-комплекс? Я тебя приглашаю! Ой, то есть… теперь ты сама можешь…
— Заткнитесь! Все! — рёв Геннадия Аркадьевича прозвучал хрипло и отчаянно. Он одним движением смял в кулаке сигару. — Виктория. Виктория Павловна. Давайте говорить начистоту, как деловые партнёры. Назовите вашу цену. Любую арендную ставку. Я согласен на любые условия. Только не разрывайте договор.
— Деловые партнёры не садятся за стол с теми, кто плюёт им в душу, — холодно отрезала Виктория. — Мой юрист уже подготовил официальное уведомление. Договор аренды расторгается в одностороннем порядке. У вас есть тридцать календарных дней на демонтаж и вывоз вашего имущества.
— Ты так не сделаешь! — взвизгнула Элеонора Станиславовна. — Мы разоримся! Нас выставят на улицу! Ты что, хочешь нашей гибели?
— Я хочу восстановления справедливости. Вы называли меня бесприданницей. Теперь ситуация изменилась. Теперь вы — мои должники.
Виктория встала. Стул с тихим скрипом отъехал назад.
— Дмитрий, на следующей неделе ко мне придёт мой адвокат с документами на развод. Твои вещи уже упакованы. Их доставят сюда завтра утром.
— Вика, подожди! — Дмитрий вскочил и бросился к ней, пытаясь схватить за локоть. — Ты не можешь просто так уйти! Я люблю тебя! По-настоящему!
Она резко, с силой, отдернула руку. Его пальцы схватили пустоту.
— Ты любил деньги своего отца. Теперь у твоего отца денег нет. Интересно, на чём теперь сосредоточится твоя любовь.
Она вышла из особняка, и прохладный ночной воздух ударил в лицо, смывая остатки тяжёлой, удушающей атмосферы дома Гордеевых. Её «копейка» стояла за чугунными воротами — она принципиально не заезжала во двор. Сев за руль, она положила ладони на старую, потёртую кожу оплётки руля, ощутив под пальцами знакомые швы.
— Ну что, дедуля, — тихо произнесла она в тишину салона, пахнущую воском и воспоминаниями. — Кажется, мы с тобой смогли это сделать!
Следующий месяц был наполнен странной, двойственной энергией — происходили события одновременно самые тяжелые и самые освобождающие в её жизни. Гордеевы метались, как раненые звери в клетке: подавали иски, слали угрозы через подставных лиц, а потом, когда адвокаты разводили руками, взывали к её «женской жалости», умоляли о пощаде. Дмитрий ночевал на лестничной клетке её нового жилья, писал длинные письма, клялся в вечной любви, о которой вспомнил ровно в момент краха семейного бизнеса. Но Виктория была непреклонна. Её решимость была холодна и прозрачна, как горный лёд. Она научилась говорить «нет». Это оказалось самым сильным словом в её новом словаре.
В последний день тридцатисуточного срока она приехала к автосалону. Картина напоминала сцену после землятрисения. Рабочие в касках снимали огромную светящуюся вывеску «Престиж-Авто». Через распахнутые ворота вывозили на грузовиках демонтированное оборудование, диванчики из зоны ожидания, кофемашины. На опустевшей, заляпанной смазкой площадке перед зданием стоял Геннадий Аркадьевич. Он казался постаревшим на двадцать лет, съёжившимся внутри дорогого, но теперь мешковатого пальто. Увидев её машину, он не сделал ни шага, не произнёс ни звука. Он просто медленно отвернулся и уставился в пустую бетонную яму, где ещё вчера красовался новенький кабриолет. Это был полный, окончательный крах не только бизнеса, но и всей его жизненной конструкции.
Само здание Виктория сносить не стала. Вместо этого она провела полную реконструкцию. Теперь там, где прежде мерцали лакированные капоты элитных автомобилей для избранных, пахло краской, деревом и детским смехом. Здесь открылся Городской центр детского технического творчества имени Глеба Петровича. Бесплатный. Для всех. Его первыми посетителями стали ребята из соседних, не самых благополучных районов.
Дмитрий пытался вернуть её ещё месяцев шесть, пока не понял, что игра проиграна окончательно. Позже, от общих знакомых, Виктория узнала, что он женился на дочери владельца крупной торговой сети. Ходили слухи, что новая супруга, девушка с твёрдым характером и практичным умом, держит его в ежовых рукавицах. Говорили, он даже какое-то время работал простым кладовщиком на одном из её складов — «для приобретения жизненного опыта».
А сама Виктория… Она осталась работать в своей библиотеке. Только теперь она приезжала туда не на автобусе, а за рулём солидного, но не кричащего автомобиля. А по вечерам, в тишине своего кабинета, она изучала отчёты строительного холдинга «Восточный квартал», медленно вникая в дела, которые вёл её дед. Она и правда научилась безупречно отличать вилку для устриц от вилки для лимона. Но гораздо важнее было то, что она обрела куда более тонкий навык — безошибочно отличать людей от их дорогих оболочек, искренность от игры, душу — от манекена.
И в тихие минуты, глядя из окна на огни города, который больше не казался ей враждебным, Виктория знала это точно: дед, суровый и мудрый Глеб Петрович, глядя на неё сейчас, наконец позволил бы себе довольную, едва заметную улыбку. Она справилась..