Когда мы мысленно помещаем Ленина в пространство шекспировской драмы, то обнаруживается поразительная полифоничность его образа. Он не сводится к одному архетипу — в нём перекликаются черты нескольких великих трагедийных героев, что делает его фигурой поистине ренессансного масштаба.
Ленин‑Гамлет: диалектика сомнения и решимости
Гамлет — герой размышления. Его «быть или не быть» — не слабость, а обострённое чувство ответственности за действие. В Ленине тоже жила эта внутренняя напряжённость:
- Интеллектуальная скрупулёзность. Как Гамлет, проверяющий призрака, Ленин годами выверял теорию: анализировал капитализм, спорил с оппонентами, писал тома философских работ («Материализм и эмпириокритицизм»). Он не действовал на эмоциях — он доказывал необходимость революции.
- Промедление как метод. Гамлет откладывает месть; Ленин откладывал восстание. В 1917 году он настаивал: «власть можно взять — но сейчас это будет авантюра» (см. его статьи июля–сентября). Это не робость, а расчёт: действие должно быть необратимым.
- Трагедия знания. Гамлет видит коррупцию двора; Ленин видит неизбежность классовой борьбы. Оба осознают: их правда потребует крови. Но если Гамлет колеблется, Ленин превращает знание в волю — в этом его отличие.
Ленин‑Брут: моральный парадокс революционера
Подобно Бруту из «Юлия Цезаря», Ленин был идейным заговорщиком, убеждённым, что насилие — не зло, если служит высшей цели:
- Оба верили в превосходство принципа над личностью: Брут жертвует дружбой ради Республики, Ленин — человеческими жизнями ради социализма.
- Оба видели себя не узурпаторами, а хранителями истинного порядка: Брут защищает Рим от тирана, Ленин — пролетариат от капитализма.
- Оба столкнулись с непреднамеренными последствиями: Брут открывает путь диктатуре Антония; Ленин — механизму государственного насилия, который выходит за рамки его замысла.
Ключевое отличие: Брут терзается совестью («О, если бы ты мог восстать!»), тогда как Ленин рационализирует насилие как «историческую необходимость».
Ленин‑Макбет: власть как ловушка
В линии Макбета читается иной слой ленинской трагедии — искушение властью и её разрушительная логика:
- Как и Макбет, Ленин переступает черту (октябрь 1917‑го), после чего механизм насилия начинает работать автономно.
- Оба героя верят, что контроль возможен: Макбет — через пророчества ведьм, Ленин — через «диктатуру пролетариата». Но оба становятся заложниками системы, которую создали.
- Тема кровавого пути у Шекспира («кровь зовёт кровь») рифмуется с ленинской диалектикой: революция пожирает своих детей. Однако если Макбет погружается в отчаяние, Ленин сохраняет холодную рациональность — его трагедия лишена катарсиса.
Ленин‑Просперо: маг‑утопист
В «Буре» Просперо — волшебник, конструирующий идеальный мир на острове. В этом есть отзвук ленинской веры в научно управляемую историю:
- Как и Просперо, Ленин видит себя режиссёром перемен, использующим «магию» теории (диалектический материализм) для преобразования реальности.
- Оба создают временное государство: Просперо — на острове, Ленин — «переходное» пролетарское. Но оба сталкиваются с тем, что люди не следуют сценарию.
- Финал «Бури» — прощение и отказ от магии; ленинский финал — болезнь и молчание, где его «заклинания» уже живут отдельно от него.
Ленин‑Лир: власть, слепота и изгнание
Король Лир, разделивший царство, теряет всё: любовь, власть, разум. В биографии Ленина есть схожие мотивы, хотя и в инверсии:
- Иллюзия контроля. Лир верит словам дочерей; Ленин верил в «сознательность» пролетариата. Его разочарование в 1921 году (Кронштадт, НЭП) сродни прозрению Лира: реальность оказалась сложнее доктрины.
- Одиночество власти. Лира изгоняют; Ленина изолирует болезнь. В последние годы он, как Лир с Корделией, цепляется за крупицы доверия (переписка с Троцким, попытки контролировать бюрократию). Но его «королевство» уже живёт без него.
- Распад единства. Лир разрушает семью и раздает королевство по частям в качестве приданного дочерям; Ленин делит народ на классы, а империю на национальные республики. Оба действуют из убеждения в правоте, но последствия выходят за пределы замысла. Лир плачет над мёртвой Корделией; Ленин, уходя, видит, как его идея превращается в механизм, которому он уже не хозяин.
Сравнивая Ленина с Гамлетом и Лиром, мы отказываемся от двух упрощений:
- От «железного вождя» — ведь в нём была гамлетовская рефлексия, страх ошибки, жажда убедительности.
- От «злого гения» — ведь его трагедия в том, что он, как Лир, не предвидел, как власть искажает намерения.
Его сила — в способности преодолеть гамлетовское сомнение ради действия. Его слабость — в лировской уверенности, что воля может переписать реальность.
Герой без катарсиса
Ленин в шекспировском измерении — это трагический герой без классического финала. У Гамлета — истина ценою жизни, у Брута — смерть как искупление; у Макбета — гибель как расплата; у Просперо — прощение через отказ от величия; у Лира — сумасшествие как крах гордыни. Реальный же Ленин уходит в болезнь и немоту, оставляя вопрос без ответа: был ли он творцом истории или её жертвой?
В этом — его шекспировская глубина: он воплощает вечный конфликт идеала и материи, где даже самый ясный ум не может предугадать, как реальность исказит его замысел.