Я проснулась от того, что солнечные лучи пробились сквозь щель в занавесках и легли тёплым пятном на подушку. Рядом тихо сопел Иван — мой муж, мой вечный шутник и философ. В комнате пахло ромашкой: вчера я поставила в стакан небольшой букет, собранный у дороги.
Я осторожно повернулась, стараясь не разбудить его, и посмотрела на его седые волосы, на морщинки у глаз, на чуть приоткрытые губы. «Сколько же лет мы вместе?..» — подумала я. Тридцать? Сорок? Время слилось в одну длинную реку, где отдельные события тонули, как камешки, оставляя лишь гладкое течение памяти.
Иван вдруг зашевелился, приоткрыл один глаз и усмехнулся:
— Спишь?
— Сплю? Нет, просто не хочется вставать… — ответила я, натягивая одеяло до подбородка.
Он сел на кровати, потянулся, хрустнув суставами, и спросил:
— Сонюшка, ну что за слова? Хочешь, я тебе чай с гренками приготовлю?
Я покачала головой:
— Нет. Ничего не хочу.
— Совсем?
— Совсем.
В его глазах мелькнуло беспокойство, но он тут же спрятал его за привычной шуткой:
— Расклеилась моя бабушка. Моя женщина. Моя девушка. Что за мысли по утру?
Я вздохнула. Мысли были тяжёлые, как мокрые листья осенью. «Сколько ещё нам осталось? — снова подумала я. — Вот так проснёшься однажды, а его уже нет. Или меня…»
— Обыкновенные мысли, — сказала я вслух. — Сколько ещё нам осталось?
Иван нахмурился, потом вдруг улыбнулся:
— Э-э-э, матушка. Да нам ещё много чего предстоит сделать.
Я хотела возразить, напомнить, что он уже не слышит меня с первого раза, что глаза его видят всё хуже, но вместо этого лишь покачала головой:
— Слова, слова. Ты вот уже и видишь через раз, и слышишь через слово.
— Я через слово? Да я как летучая мышь, могу сказать, за сколько километров муравей прополз и какую травинку пронёс! — гордо заявил он.
Я не удержалась от улыбки. Как же он умеет разрядить обстановку! Но мысль о времени не отпускала. «Вот так и уходит жизнь — по капле, по вздоху, по незаметному ухудшению слуха или зрения…»
— Знаю я твою «травинку». Не докричишься. Вчера сколько раз окликала, пока шли в магазин? — поддела я его.
Он смутился, но тут же нашёлся:
— Да я…
— Да ты. Ты у меня уже «гренадер» на пенсии, а пенсии кот наплакал.
Мы оба рассмеялись. Смех был тёплый, домашний, как чай, который он обещал мне приготовить.
Иван вдруг стал серьёзным:
— Хочешь, я тебе Вертинского поставлю?
— Нет. Умер он давно. Вот и наш черёд скоро. Скоро‑скоро. Что‑то засиделись мы тут с тобой, на свете‑то этом.
Он всплеснул руками:
— Эк ты с утра оптимистичная!
— Какая есть, — ответила я и повернулась к окну.
За стеклом медленно светлело серое утро. Облака плыли низко, будто боялись подняться слишком высоко. «Как мы, — подумала я. — Боимся смотреть в бесконечность, потому что она напоминает о конечности…»
Иван встал, потянулся и сказал:
— Нет, матушка. Не знаешь ты себя. Ты есть чудо. Я вот читал, что чУды рождаются раз в сто лет. Это как подарок от Всевышнего и испытание от него же.
— Это я‑то твоё испытание? — удивилась я.
— А что, нет разве? Вспомни, сколько я тебя обхаживал, сколько на руках носил? Да я, если хочешь знать, и сейчас нести готов. Вот завтрак приготовлю и за ромашками пойду.
Я фыркнула:
— Это что ещё за ребячество?
— И не ребячество вовсе. Должна же ты увидеть своё отражение в природе? Всё вот куксишься‑куксишься. Пенсия, чёрный день, внуки не приезжают. Зачем они нам? Мы с тобой цветы полевые, вольные. А ромашки тобой пахнут.
— Ромашки собой пахнут, — возразила я, но в душе потеплело.
— Не скажи. Я вот вчера вечером через поле шёл. Прилёг. Небо высоко‑высоко. Пахнет золотом и серебром. Думаешь, не бывает?
Я посмотрела на него: такой серьёзный, такой убеждённый. «Фантазёр», — подумала я, но не вслух.
— Думаешь, не бывает? Я вот дожил до стольких‑то лет, а вчера понял — бывает. Глаза закрыл. Слушаю. Ветер. И открыть ещё не успел — ты. Откуда? Дома вроде, выходишь по праздникам. А всё равно чувствую — ты. Пахнет нежностью, улыбкой и солнцем.
— Нежностью, говоришь, пахнет? — переспросила я, чувствуя, как внутри что‑то дрогнуло.
— Именно ей. Ещё спокойствием. Это ты просто себя не нюхала!
— Дуралей, я что, зверье, нюхать себя?
— Да нет. Просто я‑то тебя каждую ночь осязаю.
— Слова‑то какие. Осязает он! — Я привстала с постели и с интересом посмотрела на мужа.
— Ага, осязаю. Ты к стенке повернёшься, а я носом уткнусь в тебя и спокойно‑спокойно. Всё вот никак не мог понять, чем ты пахнешь. Секрет хочешь?
— Хочу, — прошептала я, сама не зная почему.
— Я тебя никак разгадать не мог. Всё думал, чем меня приворожила? Вроде и ссорились мы с тобой, и ругались даже, а я как прикованный столько лет — рядом.
— И чем же? — Я поправила серебристые волосы и посмотрела на своё отражение в окне. «Старуха», — мелькнуло в голове.
— Ромашковостью своей. Лето ты моё июньское. Я это вчера понял.
— Значит, цветок я?
— Нет, это цветок — ты. Ты была раньше. Цветок с тебя кто‑то свыше сотворил. Почуял красоту твою, вдохнул аромат волос, поцеловал руки… Ты знаешь, у тебя руки по ощущению как лепестки ромашки. Мои‑то губы знают.
Я села рядом и уткнулась головой в его грудь. Его сердце билось ровно, как часы, отсчитывающие наше время. «Сколько таких ударов осталось? — подумала я. — И как успеть сказать всё, что не сказала?»
— Я вчера как понял это — обрадовался. Тайне‑то мол конец. По бабам можно теперича!
— Ой ли, по бабам?
— А то! Других разгадывать!
— Так что не идёшь?
— Загвоздка. Там на лугу ромашка есть. Я её даже панамой накрыл, а панаму камнем придавил с краёв, чтобы не улетела.
— Чем же тебе так ромашка приглянулась‑то?
— Да отличная она от всех. Лепестки сверху нежные‑нежные, а что к земле стороной — бархатистые.
— Так‑то все цветы так.
— Все — да не все. В сердцевине самой, а было‑то ещё рано — роса утренняя. Представляешь, зной, жарко, и вдруг росинка. Да не простая, а с радугой. Не простая… Да.
Я закрыла глаза. «Росинка с радугой… Как наша жизнь, — подумала я. — Мимолётная, хрупкая, но такая красивая в своём мгновении».
— И что же ты? Решил по бабам не гулять?
— Так если ты и есть ромашка, а ромашка и есть ты… Опять тайна получается. Где росинку в тебе искать?
— Экий ты сердцеед. Росинку во мне…
— А в ком ещё же? Ты ведь ромашковая жена. Чудо‑чудное. Вот и тайна, опять же.
— Тайна‑тайна. Кушать твоя тайна хочет!
— Так и я о том же. Завтрак сейчас быстро сделаю. Чай тебе или молока на утро? Я молоко свежее с утра купил.
— Нет, чай лучше.
Иван ушёл на кухню, и я осталась одна. Взгляд снова упал на окно. Облака расступились, и первый луч солнца прорвался сквозь них, осветив комнату золотым светом. «Распогодится, однако, — подумала я. — Глядишь, ты, ромашковая я».
— Дуралей, а на поле пойдём сегодня? — крикнула я в сторону кухни.
— Пойдём.
— Вместе?
— Вместе. А ты за шляпу ругаться не будешь?
— А что за неё ругаться? Ты же меня охранял. Благо, что цветок, а всё равно же я.
— Угу… тебя. Кушать подано, сударыня.
— Иду, сударь. Да, знаешь, я вот никак не могу решить, ты кто?
— колокольчик или василёк? — спросила я, вставая с постели.
Иван замер в дверном проёме с подносом в руках. В глазах его вспыхнули смешинки.
— Я тебе не в помощь тут. Вот пойдём ромашку смотреть — сама меня в цветах и найдёшь.
Я медленно подошла к нему, провела рукой по его щеке — такой привычной, родной, с едва заметной сединой на висках.
— Найду. Я тебя всю жизнь ищу. Тайна ты моя.
— Что? — он сделал вид, что не расслышал.
— Да ничего, глухень‑дуралей. Кушать давай. Утро‑то какое — светлое!
Мы сели за стол. Чай дымился в кружках, гренки хрустели под ножом. Я смотрела, как Иван аккуратно намазывает масло на ломтик хлеба, и вдруг поймала себя на мысли: «А ведь это и есть счастье — вот так, вместе, в тишине, без громких слов».
— Знаешь, — сказала я, отпив чаю, — вчера вечером я смотрела в окно и думала: сколько таких утр у нас ещё будет?
Он поднял на меня глаза, и в них не было привычной шутливости — только серьёзность и тепло.
— Сколько понадобится. Мы же с тобой как те ромашки — корнями в землю, а головой к солнцу. Пока корни держат — будем цвести.
Я улыбнулась. В его простоте всегда была своя мудрость — не книжная, не вычурная, а та, что рождается из жизни, из каждодневного терпения и любви.
— А помнишь, — заговорила я, — как мы в молодости на то поле бегали? Ты ещё говорил, что там самая красивая ромашка растёт — твоя, мол, личная.
— Помню, — кивнул он. — Это было за старым сараем, где крапива по пояс. Я тогда чуть не обжёгся, пока до неё добрался.
Мы рассмеялись. Воспоминания нахлынули волной: наши первые свидания, ссоры из‑за пустяков, бессонные ночи с больными детьми, долгие разговоры на кухне… Всё это было как лепестки той самой ромашки — каждый по‑своему важен, каждый часть целого.
— Пойдём сегодня туда? — предложила я. — Покажу тебе свою ромашку.
— Свою? — удивился он.
— Ну да. Я ведь тоже нашла там цветок. Он рос у самого ручья, такой одинокий, но гордый. Я тогда подумала: вот он — как я. Без тебя ещё, но уже ждущий.
Иван встал, подошёл ко мне, взял за руки. Его ладони были тёплыми, чуть шершавыми от работы.
— Значит, мы оба нашли свои ромашки. А теперь пора их вместе посмотреть.
Мы допили чай, собрали нехитрый завтрак в корзинку — хлеб, сыр, пару яблок. Я надела лёгкую шляпку от солнца, он — старую панаму, которую давно обещал выбросить.
Когда выходили из дома, я задержалась на пороге, оглянулась. Наша кухня с деревянным столом, фотографии на стене, вязаные салфетки — всё это было таким родным, таким нашим. «Как же быстро летит время, — подумала я. — Но как же много в нём помещается».
Поле встретило нас шумом ветра и ароматом травы. Ромашки качались на ветру, будто кивали нам. Мы шли, держась за руки, и молчали — слова были не нужны.
У ручья я остановилась. Там, среди высокой травы, действительно рос одинокий цветок — мой. Я присела на корточки, осторожно коснулась лепестков.
— Вот она, — прошептала я.
Иван присел рядом, посмотрел на цветок, потом на меня.
— Красивая. Но знаешь что? — он улыбнулся. — Моя всё равно лучше.
— Твоя где? — я огляделась.
Он встал, протянул мне руку, помог подняться.
— Моя — вот. — И он приложил ладонь к моей груди, туда, где билось сердце. — Потому что ты — моя ромашка. И всегда была.
Я закрыла глаза, чувствуя, как к горлу подступает комок. «Вот оно, — подумала я. — Вот то самое мгновение, ради которого стоит жить. Не завтра, не вчера — сейчас».
Мы сидели у ручья, ели яблоки, пили воду из родника. Солнце поднималось выше, обещая жаркий день. А я думала о том, как странно устроена жизнь: она состоит из таких вот мелочей — запаха ромашек, тепла руки, смеха, тишины. И как важно не пропустить их, не растерять по дороге.
— Знаешь, — сказала я наконец, — я больше не боюсь.
— Чего? — он повернул ко мне лицо, щурясь от солнца.
— Ничего. Просто жить хочу. Вот так — с тобой, у этого ручья, с ромашкой в руке.
Он кивнул, будто давно ждал этих слов.
— Тогда давай жить. Сколько получится.
И мы жили. В тот день, в то утро, в ту минуту. Как ромашки — корнями в землю, головой к солнцу.
P. S. В конце концов, жизнь — это не количество прожитых лет, а количество моментов, от которых замирает сердце. И если рядом есть тот, кто видит в тебе цветок, а ты в нём — целый мир, то даже седина становится золотом, а утро — бесконечным.
Спасибо за подписку, а за лайк плюс вам в карму!
Так же по этой теме можете ознакомиться по этой ссылке!
Жду ваших вопросов, и комментариев, не пропустите новые истории.