Вера Николаевна застыла в коридоре своей трёхкомнатной квартиры. Сердце билось о рёбра, норовя вырваться из груди, как испуганная птица. За дверью комнаты, где еще недавно витал дух её покойного мужа, плескался смех – громкий, развязный, чужой.
"Когда она на дачу уедет, сразу её хлам и выкинем!" – торжествующе ликовал голос внука, Кирилла. "Представляешь, три комнаты в нашем распоряжении, можно будет нормально развернуться!"
"А она сама-то что скажет?" – это Лена, его жена, щебетала рядом, всего полгода в браке.
"Да ничего она не скажет, – фыркнул Кирилл с пренебрежением. – Старая уже, что с неё взять? Пусть на даче сидит, воздух нюхает. Мы ее туда на все лето сплавим, скажем, для здоровья полезно. А сами тут ремонт забабахаем, мебель новую купим. А эти ее кружевные тряпки, сервант с хрусталём – все на свалку!"
Новый взрыв хохота. Лена захихикала в унисон, поддакивая мужу: "Ну ты гений, Кирилл! Слушай, а квартиру потом можно будет на себя переписать, на всякий случай?"
"Естественно, само собой, – самоуверенно отрезал внук. – Она же старая, мало ли что. Нужно подстраховаться заранее. Я уже юристу звонил. Он сказал, по доверенности всё можно провернуть. Бабка и не почует ничего".
Вера Николаевна, словно подкошенная, отступила от двери. Не плакала. Семьдесят четыре года жизни, пятьдесят лет замужем, двадцать восемь лет, отданных воспитанию этого мальчика после гибели её дочери в автокатастрофе…
Каждая деталь всплывала в памяти с болезненной чёткостью. Кириллу три года, ему приснился кошмар, и она, качающая его на руках до рассвета. Школа, где его дразнили за старую одежду, и она, ночами перешивающая вещи, лишь бы внук не чувствовал себя изгоем. Поступление в институт, когда денег не было, и она, продающая золотые серьги – подарок мужа на серебряную свадьбу.
И его свадьба, ради которой она отдала последние сбережения, чтобы внук не ударил в грязь лицом перед невестой. И вот она – благодарность.
Хлам. Свалка. Отправить на дачу.
Вера Николаевна, словно сомнамбула, прошла на кухню, машинально плеснула воды из графина в стакан. Руки не дрожали. В зеркале над раковиной отражалось её старое, морщинистое лицо. Но глаза… в глазах внезапно вспыхнула кристальная ясность и стальная решимость.
На следующее утро она надела своё лучшее платье – тёмно-синее, надеваемое только по особым случаям. И, захватив с собой папку с документами на квартиру, завещание, банковские бумаги, тихонько вышла из дома. Кирилл и Лена ещё спали.
Нотариальная контора располагалась в соседнем районе. Молодая женщина за стойкой с удивлением оглядела пожилую посетительницу, появившуюся сразу после открытия. "Я хочу изменить завещание, – твёрдо произнесла Вера Николаевна, – и оформить дарственную".
Процесс растянулся на несколько дней. Вера Николаевна посещала инстанции с упорством, которого от неё никто не ожидал. Риэлторы, юристы, подписи под бумагами… Квартира, полученная с мужем ещё в семидесятых, где родилась её дочь, где вырос внук, обретала нового владельца.
Дома она вела себя как обычно: готовила завтраки, стирала, улыбалась Кириллу и Лене. Никакого вида не подавала. Лишь достала старый чемодан с антресолей и начала потихоньку складывать свои вещи.
"Бабушка, а ты что, правда, на дачу уже собираешься?" – спросил Кирилл с плохо скрываемой радостью, заметив эти приготовления.
"Да, внучек, – спокойно ответила она. – Решила, что всё лето там проведу. Воздух свежий, природа… для здоровья полезно".
"Это правильно, правильно, – закивал внук, оживившись. – А мы тут поможем, что-нибудь по дому сделаем. Ты не волнуйся".
Неделю спустя, когда Вера Николаевна уже обживалась на даче, Кирилл получил заказное письмо с уведомлением.
Курьер вручил толстый конверт прямо в руки. Внук вскрыл его, ожидая увидеть квитанцию или рекламный проспект, но внутри лежали документы из нотариальной конторы. Он начал читать, и лицо его постепенно теряло краски. "Лена! Ленка, иди сюда!" – заорал он, так что жена выбежала из ванной с полотенцем на голове. "Что случилось?"
"Квартира… Бабка квартиру подарила!" – пробормотал он, дрожа всем телом. – Она подарила её приюту для бездомных животных! Дарственная… нотариально заверенная…"
Лена выхватила у него бумаги, читала, перечитывала, не веря своим глазам. "Этого не может быть! Она же старая… она не могла! Это можно оспорить! Мы докажем, что она была невменяемой!"
"Здесь справка от психиатра, – глухо произнёс Кирилл, листая документы. – Обследование проходила неделю назад. Полностью дееспособна, находится в ясном уме и твёрдой памяти…"
В конверте лежало ещё одно письмо, написанное от руки знакомым бабушкиным почерком – дрожащим, но разборчивым.
"Дорогой мой Кирюша, ты, наверное, удивлён. Не ожидал ты такого от старой бабки, правда? Ты ведь знаешь, я тебя вырастила после гибели твоей мамы. Тебе было всего три года. Я была для тебя и мамой, и бабушкой. Все тебе отдала, что могла: свою любовь, своё время, свои деньги и свои силы. Я думала, что воспитываю человека.
А неделю назад я случайно услышала, как ты смеялся. Я стояла за дверью, а вы с женой обсуждали, куда выбросить мой хлам. Планировали отправить меня на дачу, чтобы завладеть квартирой.
И знаешь, что я почувствовала? Не боль, не обиду… Освобождение. Я поняла, что была слепа. Я видела в тебе того маленького мальчика, которого качала на руках. А ты давно уже стал чужим человеком. Человеком, для которого бабушка – просто препятствие на пути к квартире.
Но теперь квартира принадлежит приюту. Там спасают бездомных собак и кошек. Животные, знаешь ли, не умеют притворяться. Если пёс тебя любит, он любит по-настоящему, не из-за квартиры. Мне кажется, что животные достойнее этих стен, чем те, кто считал дни до моего отъезда на дачу.
Я знаю, ты сейчас злишься, но я спокойна. Я сделала то, что должна была сделать. Эта квартира – плод моего труда и труда твоего дедушки. Поэтому я имею право решать, кому она достанется.
А у меня есть дача. Там и останусь жить. Соседи хорошие, огород, воздух чистый. А главное – здесь я не хлам, который нужно выбросить. Здесь я просто Вера Николаевна, которая выращивает помидоры и разговаривает с соседской кошкой.
Но знай, внучек, я на тебя не сержусь. Я просто устала. Устала надеяться, что ты вспомнишь, как я вытирала твои слёзы, когда тебе было больно, как сидела ночами у твоей постели, когда ты болел, и как радовалась каждой твоей пятёрке.
Наверное, я тоже виновата. Слишком много давала, не научила тебя ценить. Часто прощала тебя, закрывала глаза на твою жестокость к другим, думала – перерастёт, исправится, поймёт… Но ты не исправился.
Это моё последнее слово, Кирилл. Не пытайся оспорить дарственную – всё оформлено по закону. Ко мне не приезжай. Не хочу тебя видеть. Живи своей жизнью, как и планировал, только теперь без этой квартиры. А я буду жить здесь, со своим хламом, с моими кружевными салфеточками и хрусталём, который привёз твой дедушка из командировки ещё в семьдесят третьем году. Это не хлам, Кирюша, это память, это жизнь, это любовь.
Прощай. Твоя бабушка Вера".
Кирилл рухнул на диван. Письмо выпало из рук. Лена, захлёбываясь от обиды, что-то кричала про упущенную выгоду, про адвокатов и справедливость, но он её не слышал. Перед его глазами стояли бабушкины руки, покрытые пигментными пятнами и узловатыми венами, но такие тёплые, когда она гладила его по голове. Вспомнилась колыбельная, которую она пела ему перед сном, запах её пирогов по воскресеньям, её счастливые слёзы на его свадьбе.
И тот день, когда ему было шестнадцать, и он вернулся домой избитый одноклассниками. Они жестоко отомстили ему за то, что он не дал списать контрольную. Бабушка сидела рядом всю ночь, прикладывала лёд к синякам и шептала: "Ты правильно сделал, внучек, правильно. Не бойся быть честным". А он тогда думал, что она просто старая и ничего не понимает в этой жизни.
Два года назад, когда он потерял работу, он сидел на этом самом диване, раздавленный и опустошённый. Бабушка принесла чай с мятой. Он терпеть не мог мяту, но пил, чтобы её не огорчать. Она тогда сказала: "Всё пройдет, Кирюша, пройдет. Плохие времена – они как тучи. Приходят и уходят. Главное – не потерять себя".
А он потерял. Потерял где-то между кредитными платежами, карьерными амбициями и желанием жить не хуже других. Он потерял того мальчика, который плакал от обиды, когда соседские мальчишки дразнили его безотцовщиной. И тогда бабушка обняла его крепко-крепко и сказала: "У тебя есть я, у тебя есть дедушка на небесах, и у тебя есть мама, которая смотрит на тебя оттуда и гордится. Ты не один, слышишь? Ты никогда не будешь один".
А теперь он был один, по-настоящему один.
"Кирилл, ты меня слышишь?" Лена трясла его за плечо. "Мы должны что-то сделать! Съездить к ней, поговорить. Она же старая, может, передумает?"
"Нет, – ответил Кирилл. – Она не передумает".
Он встал и прошёл в ту самую комнату, где неделю назад смеялся с женой. На комоде стояла фотография: он в выпускном костюме и бабушка рядом. Её рука лежала у него на плече. Она улыбалась такой гордой улыбкой, а он тогда злился, что она настояла на совместном фото. Думал, друзья будут смеяться.
Он взял фотографию в руки. Бабушка уже была седой на этом снимке, но глаза… глаза светились такой любовью, что сейчас, глядя на них, Кирилл почувствовал, как у него что-то переворачивается внутри. Но было уже поздно, слишком поздно.
А Вера Николаевна сидела на крыльце дачного домика, закутавшись в старый шерстяной плед. Вечерело. Где-то вдалеке лаяла собака. В саду пели птицы. На коленях у неё лежала старая чёрно-белая фотография. На ней молодой мужчина обнимал молодую женщину. Они смеялись, глядя в объектив.
Это было полвека назад. "Прости меня, Коленька, – тихо сказала она, глядя на фотографию. – Не уберегла я нашего внука, не научила его главному: что любовь нельзя купить, а доброту нельзя выбросить на помойку". На стекло рамки упала слеза, но Вера Николаевна улыбнулась.
_____
рассказ Свекровушка