Мне тридцать лет, и по бумагам у меня всё красиво: стабильная работа бухгалтера, своя двушка в ипотеке, приличная зарплата. На деле я каждое утро просыпаюсь с ощущением, что живу в чьей‑то коммунальной кухне, где я одновременно и хозяйка, и посудомойка, и кошелёк.
Будильник звонит в семь, но на самом деле я встаю раньше — к шести, когда за стеной уже шаркают тапки свекрови. Надежда Петровна любит вставать ни свет ни заря, громко вздыхать и ходить по кухне так, будто она не семьдесят килограммов весит, а все сто семьдесят. Шкафчики хлопают, кастрюли гремят, чайник шипит — и я, зажмурившись, считаю до десяти, чтобы не сорваться.
В комнате сопит Антон. Муж. Мой взрослый, высокий, красивый мужчина, который уже второй год, как он говорит, "между делами". То есть не работает. "Ищу себя", "не хочу связываться с первым попавшимся начальством", "скоро всё наладится" — я знаю наизусть его фразы. Пока он ищет себя, коммунальные платежи ищут меня, и всегда находят.
Я натягиваю халат, иду на кухню. Там уже сидит свекровь, в моём же халате, кстати, потому что её "жмёт", а покупать новый "глупая трата денег". На плите булькает её фирменная перловка, пахнет варёным луком и какой‑то безысходностью.
— Оль, а хлеба нет, — говорит она, даже не поздоровавшись. — И колбаски бы какой, а то вон дети сегодня придут, надо их чем‑то кормить.
"Дети" — это её младший сын с женой и двумя ребятишками. Плюс иногда ещё двоюродный племянник, тётя "на пару дней" и прочий её табор. Все дороги тащатся в нашу квартиру, потому что "у вас просторнее" и "у тебя, Олечка, руки золотые". От этих слов у меня уже дрожь по спине.
— Я вчера всё из магазина притащила, — устало отвечаю я. — Колбаса была, сыр был.
— Так это мы вечером с ребятами чай попили, — вскидывает она брови. — Семь нас сидело, ты что хотела? Ты же сама сказала: "Берите всё, не стесняйтесь".
Я вспоминаю, как вчера в десять вечера дом наконец опустел, на столе остались крошки, липкие стаканы и гора тарелок. Я сказала это уже на автомате, с тарелкой в руках, мечтая просто лечь. Не думала, что они буквально выгребут всё до крошки.
Работа у меня через час, а я стою у плиты и жарю сырники, потому что "дети" любят, а "женщина должна уметь кормить семью". Эта фраза как песчинка под веком — свекровь повторяет её при каждом удобном случае. Сковорода шипит, пахнет жареным тестом, я краем глаза смотрю на часы и мысленно вычитаю из своей жизни эти сорок минут сна, которые могла бы сейчас доесть.
Антон встаёт ближе к девяти, когда я уже в колготках и с сумкой, на ходу впихиваю в себя остывший сырник.
— Ну что, девочки, опять тут с утра колдуете? — зевает он, потирая глаза. — Мам, а чай есть?
— Конечно, сынок, — оживляется свекровь и тут же, не стесняясь, добавляет: — Оль, ты после работы заезжай в крупный магазин, у нас крупы кончаются. И майонез купи, сегодня салатик сделаем, ребята как раз заглянут.
"Ребята" постоянно "как раз заглядывают". Без предупреждения. Иногда я прихожу домой и слышу из своего же коридора шум, смех, запах жареной картошки и шкворчащих котлет. А ещё чьи‑то чужие сумки, куртки, детские рюкзачки. В моей кухне, за моим столом, под моим скатертью уже как будто вытерта ногами дорожка.
В конце месяца я села за стол не с кастрюлями, а с калькулятором. Передо мной лежала кипа чеков, которые я почему‑то не выбрасывала, а складывала в ящичек. Возможно, моя бухгалтерская душа ещё верила, что порядок важен. Пахло не едой, а бумагой и чернилами.
Я выводила в тетради аккуратные строчки: "колбаса сырокопчёная — столько‑то", "сыр — столько‑то", "торт по заказу свекрови — столько‑то", "курица, четыре штуки", "фрукты", "конфеты для детей". Чем дальше я считала, тем сильнее у меня холодели пальцы.
Когда сумма перевалила за пятьдесят пять тысяч только по продуктам, я положила карандаш. Сердце стучало где‑то в горле. Пятьдесят пять тысяч… Это почти половина моей зарплаты. На еду. На "скромные посиделки". На чужие рты, которые даже за собой тарелки не моют.
Я попробовала поговорить. Вечером, когда мы с Антоном остались вдвоём, заварила чай, достала тетрадь.
— Тонь, посмотри, — я толкнула к нему тетрадь. — За этот месяц только на еду ушло больше половины моего дохода. Я не вытягиваю. Нам нужно или ограничить гостей, или…
— Ты что, — он даже не заглянул, только сделал глоток чая. — Это ж семья. Как можно семью по чекам считать? Ты как бухгалтер совсем из ума поцифрилась. Мама к нам приезжает, брат… Мы же не чужие.
— Я не говорю, что они чужие, — у меня дрогнул голос. — Но я одна всё это оплачиваю. И готовлю. И убираю. Ты… ну, ты же знаешь, ты пока без заработка. Может, хотя бы реже собираться?
Он поморщился, словно я предложила что‑то постыдное.
— Оль, ты сейчас звучишь жадно. Честно. Не узнаю тебя. Разве тебе жалко пары курочек и тортика для детей? Они ж к нам не каждый день ходят.
Я чуть не рассмеялась. Не каждый день. В недельнике у меня уже привычка обводить красным дни, когда у нас никого не было. В прошлый месяц таких дней оказалось всего четыре.
Разговор со свекровью оказался ещё приятнее.
— Надежда Петровна, — я выбрала момент, когда мы вдвоём складывали чистое бельё. — Я всё понимаю, родные люди, но мне тяжело одной тянуть всё это. Продукты, праздники…
Она подняла на меня глаза, в которых промелькнула обида, а потом что‑то более жёсткое.
— Олечка, ты сейчас серьёзно? — протянула она. — Мы тут всей душой, как к родной дочери, а ты нам про деньги. Ты что, мне на внуков жалко? На сына моего жалко? Семью по чекам считать — грех. Женщина должна уметь кормить семью и радоваться, что дом не пустует.
— Но это мой дом, — тихо сказала я.
— Наш, — жёстко поправила она. — Ты что, хочешь, чтобы мы по углам разошлись, как чужие люди? Стыдно, Оля. Не позорься.
После этого она ещё пару дней вела себя оскорблённо‑молчаливо, тяжело вздыхала при мне и жаловалась Антону, что я "зажилась" и "деньги мне голову затуманили".
Тем временем торжества множились, как грибы после дождя. То день рождения двоюродной племянницы, то какой‑то юбилей тёти, то просто "давно не собирались". И всегда одно и то же: Надежда Петровна звонила не мне, а Антону.
— Сынок, ну конечно, всё у вас. У вас стол большой, духовка хорошая. Оля у тебя золотая, ты же знаешь. Всё приготовит, всё организует.
А Антон, не глядя на меня, как будто меня и не существовало, отвечал:
— Мам, конечно, всё у Оли. Она у меня и правда золотая.
Эта фраза больше всего резала. Золотая, но как украшение на чьей‑то шее: красиво, но молчит и к шее привыкла.
Я приходила после работы, когда уже темнело, входила в подъезд, где пахло подгоревшим супом и кошачьим кормом, и еле поднималась по лестнице. В квартире меня встречал шум: смех, визг детей, запах жареного мяса, запечённой картошки, духоты. Моя квартира превращалась в столовую для всего их рода, а я — в повара на смене без права отказа.
Свободного времени не оставалось от слова совсем. Я давно забыла, как это: просто лечь с книжкой, поваляться в ванне, пройтись по магазинам не по списку "что нужно всем", а просто так, порадовать себя. Зеркало в прихожей отражало усталую женщину с тёмными кругами под глазами и нерасчёсанной прядью, вечно выбивающейся из хвоста.
Единственный человек, который по‑настоящему меня слышал, была моя подруга Лена. Мы встретились как‑то вечером в кафе возле моей работы — редкая роскошь, я вырвалась на час, пока свекровь "присматривает за домом".
— Оля, ты сама на себя не похожа, — Лена рассматривала меня внимательнее, чем я сама делала это за последние месяцы. — Ты не живёшь, ты дежуришь. Ну‑ка, давай свои цифры.
Я достала тетрадь, ту самую, с аккуратными строчками. Лена, в отличие от Антона, листала её внимательно, шевеля губами, пересчитывая.
— Ничего себе "семейные посиделки", — пробормотала она. — Так это ты не мужа содержишь, а весь его табор. Брат, мама, тётя, дети… Ты у них как бесплатная столовая.
Слово "столовая" больно кольнуло, потому что было точным.
— Я пыталась говорить, — выдохнула я. — Меня называют жадной. Что "семью по чекам не считают".
Лена задумчиво постучала ручкой по столу.
— А ты возьми и посчитай. Им вслух. Знаешь, как в ресторане: "Вам общий счёт или раздельный?" — она улыбнулась криво. — Только у тебя не ресторан, а "Домашняя столовая у Оли".
Я хмыкнула, но в голове что‑то щёлкнуло. Я вдруг ясно увидела: белый лист с заголовком "Домашняя столовая у Оли", аккуратно напечатанное меню из моих же блюд — борщ, запечённая курица, салат, сырники. Напротив каждой позиции — сумма. И внизу жирная строка: "Итого за месяц: пятьдесят пять тысяч рублей".
Мы ещё немного посидели, обсудили работу, какие‑то мелочи, но мысль о счёте не отпускала. Вечером, уже дома, когда все наконец разошлись и посуда была перемыта, я включила ноутбук и открыла пустой документ. Пальцы сами набрали: "Домашняя столовая у Оли". Я стала вспоминать, что и когда готовила, сколько стоили продукты, сколько времени уходило. Строка за строкой, блюдо за блюдом. Чем больше я писала, тем спокойнее становилось. Не обидно, не горько — именно спокойно, как бывает, когда наконец наводишь порядок в завале старых вещей.
На работе у нас недавно появился переносной аппарат для оплаты картой — для выездных расчётов. Я знала, как он работает, сама оформляла бумаги. Мы договорились с начальником, что я возьму его на выходные для "обучения". Начальнику было всё равно, лишь бы отчёты были в порядке.
Следующий семейный сбор намечался через неделю — день рождения двоюродного брата Антона. Естественно, "конечно, всё у вас". Я молча кивнула, когда свекровь озвучила уже готовое решение.
В тот вечер я решила: это будет последний пир за мой счёт и первый день их новой реальности.
В день рождения двоюродного брата я проснулась ещё затемно, как на чужую смену. На кухне уже ждали миски с замаринованным мясом, таз с картошкой, кастрюля для супа, миски для салатов. Холодильник был забит до отказа, полки выгибались под банками и лотками. Я открыла дверцу — в лицо пахнуло чесноком, специями, холодной птицей, сладким кремом для будущего торта.
Я делала всё нарочно тщательно. Мясо обжаривалось до корочки, суп томился, чуть подёргивая крышку, из духовки тянуло сладким ванильным паром. Я аккуратно вытирала каждую тарелку, подбирала салатницы, перекладывала зелень так, словно ко мне сейчас придёт строгий ревизор, а не «свои». Ни одному из них сегодня не позволено будет списать моё поведение на усталость или раздражение. Пусть будет идеально. Пусть будет наглядно.
Свекровь явилась к обеду, как всегда, не постучав. В прихожей звякнули её ключи, запах её духов вполз в коридор раньше, чем она сама.
— Олечка, ты уже начала? — она прошла мимо, даже не снимая пальто. — Так, вот эти салаты — сюда, это убери, некрасиво. Тарелки другие достань, у меня гости любят, чтобы попросторнее. И хлеб порежь потоньше, а то кто тебя учил накрывать?
Я молча кивала, перекладывая уже разложенное. Пусть. Сегодня она хозяйка на своём последнем торжестве в этих стенах. Антон выглянул из комнаты, зевнул, поцеловал меня в щёку на бегу.
— Мам, ну я же говорил, у Оли всё под контролем, — он улыбнулся, оглядывая стол. — Видишь, как она у меня умеет?
Умеет. Я провела ладонью по горячему боку кастрюли, будто проверяя не её, а себя. Внутри было удивительно спокойно, как перед экзаменом, к которому готовилась не одну ночь. Я мысленно отметила: осталось несколько часов.
К вечеру квартира наполнилась гулом. В прихожей толстым слоем выросла гора обуви, дети носились по комнатам, в зале смеялись, перекрикивая друг друга. Пахло жареным, маринованным, сладким и кислым, окна запотели, на стекле выступили капельки. Я скользила между стульями с блюдами, ловко подставляя локоть, чтобы кто‑нибудь не задел поднос. Фартук лип к пояснице, в голове ровным списком шли названия блюд и суммы рядом с ними — как в моём документе.
Свекровь восседала во главе стола, как дирижёр.
— Антоша, подлей дяде. Оля, ну что ты так подала, надо было на другое блюдо. Вот это поставь ко мне поближе, мои любят горячее, пока не остыло. И салат не жалей, у нас не ресторан, чего ты экономишь?
Я проглотила это «не ресторан» как знак. Ещё немного.
Когда последний кусок торта был доеден, когда тарелки пустели, а разговоры начали клониться к сборам, я сняла фартук, аккуратно сложила его на спинку стула и пошла в комнату. На тумбочке уже лежала распечатка — мой «счёт». Рядом — аппарат для оплаты, тяжёлый, холодный в руке. Я вдохнула глубже, чувствуя на пальцах запах крема и моющего средства.
Вернувшись в зал, я не стала подбирать опавшие крошки. Я подошла к столу и, как официантка в дорогом заведении, положила на середину белый лист.
— Ну что, спасибо, Олечка, было очень вкусно, — уже поднималась какая‑то тётя, поправляя сумку. — Как всегда, ты у нас…
— Итак, — перебила я спокойно. — С вас пятьдесят пять тысяч. Вам общий чек или раздельный?
Тишина накрыла комнату мгновенно, как будто кто‑то выключил звук. Ложка застыла в руке у брата, ребёнок перестал стучать игрушкой по батарее. Антон моргнул, не сразу повернув голову ко мне.
— Ты чего, любимая? — он попытался улыбнуться. — Ты… шутки такие?
Свекровь первой хихикнула, прикрыв рот салфеткой.
— Ой, Олечка, ну ты даёшь, — она фыркнула. — Прямо как в ресторане, ага. Давай уже чай нальём.
Я нажала на кнопку, экран аппарата загорелся синим огоньком. Пальцы больше не дрожали.
— Здесь всё по пунктам, — я развернула лист так, чтобы всем было видно. — Продукты за месяц: мясо, рыба, овощи, фрукты, сладости, торты, напитки. Отдельной строкой — электричество. Тут духовка, плита, бесконечные стирки скатертей и полотенец. Вода — мытьё посуды после ваших посиделок, по несколько часов. И вот тут, — я постучала ногтем по нижней строке, — мой труд. Время на готовку, закупки, сервировку, уборку. Не кругленькая сумма, не мелочь. Нормальная оплата за работу, которую вы до сих пор называли моим «священным долгом».
Хихиканье свекрови захлебнулось. Она сузила глаза.
— Это что за глупости, Оля? — голос стал жёстким. — В нашей семье так не принято. Женщина всегда готовит, всегда встречает гостей. Это радость, а не статья расходов. Ты что, решила на нас заработать?
Я подняла взгляд и посмотрела ей прямо в глаза. Слова, которые я проговаривала ночью перед зеркалом, сами легли на язык.
— Лавочка закрыта, — произнесла я отчётливо. — Кормить ваш табор я больше не намерена. С сегодняшнего дня я — не бесплатная столовая, а человек, у которого есть свои деньги, своё время и свои границы.
С лица свекрови исчезла любая тень улыбки. Щёки налились пятнами.
— Вот как, — прошипела она. — Значит, мы тебе табор. Значит, все эти годы ты копила чеки, чтобы потом нам предъявить? Меркантильная… Ты невестка или кто? Семью по бумажкам считаешь?
Антон вскочил, отодвигая стул так, что он скрипнул.
— Оля, хватит, — он говорил уже не ласково. — Ты сейчас реально перегибаешь. Ты меня перед всеми выставила… Я что, теперь должен с родной матерью рассчитываться, как посторонний?
— Как взрослый, — поправила я. — Который ест, живёт, пользуется чужим трудом и понимает, что это не бесплатно. Я вас не заставляю платить. Я просто сообщаю, что больше не участвую в этой игре. Хочешь угощать родственников — пожалуйста, заказывай еду, плати, готовь сам. Но не за мой счёт и не моими руками.
Родственники засуетились. Кто‑то зашептал: «Пойдём, что мы тут сидим», кто‑то демонстративно поднялся, стул громко лязгнул по полу. Дети притихли, чувствуя неладное. В прихожей уже начинали шаркать обувью.
Я достала из папки ещё одну стопку бумаг и положила рядом с листом расходов.
— Здесь, — я постучала по первой странице, — расчёт раздельного бюджета. Кто сколько вносит в общие траты, какая часть идёт на быт, какая — на личные расходы. А это, — я перевернула несколько листов, — заявление о расторжении брака, заполненное, но не поданное. На всякий случай. Напоминаю всем присутствующим: эта квартира оформлена на меня. Это не угроза, а информация к размышлению.
Свекровь вскрикнула, будто я ударила её.
— Вот до чего дошло, — она трясущимся пальцем показала на меня. — Выгоняет нас, Антон! За стол посадила, накормила, а теперь счёт выкатывает и двери захлопывает! Да я в свои годы…
— Мама, успокойся, — Антон растерянно оглядел родственников. Некоторые уже натягивали куртки, стараясь не смотреть ни на меня, ни на свекровь. — Оля, убери это, пожалуйста. Мы потом поговорим. Не при всех же…
— Нет, Антон, — я покачала головой. — Как раз при всех. Потому что все эти люди прекрасно знали, что в этой квартире им всегда накроют, всегда найдут место и время. Но никто из них ни разу не спросил, как я себя чувствую и не тяжело ли мне. Поэтому я проговариваю вслух. Либо ты принимаешь новые правила: участие в расходах, никаких незваных пиршеств, уважение к моему труду. Либо берёшь маму, весь её табор и ищешь себе другой ресторан, где хозяйка согласна кормить вас бесплатно.
Он открыл рот, но слов не было. Впервые за всё время у него не нашлось готовой мамииной фразы, которой можно прикрыться. Только этот пустой, растерянный взгляд.
— Пошли, сынок, — свекровь схватила его за руку. — Нам тут не рады. Мы ещё посмотрим, кто без кого останется.
Дверь хлопнула так громко, что звякнули стеклянные дверцы шкафчика. Тишина, которая опустилась после, показалась оглушительной. На столе остывали недоеденные блюда, в раковине скучала гора тарелок. Я выключила аппарат, сложила бумаги в папку и впервые за долгое время села за стол не для того, чтобы кого‑то обслуживать, а просто посидеть.
Прошло несколько месяцев. Антон с матерью уехали на её дачу «пока всё не уладится», но это «пока» растянулось. В квартире стало просторно. Вечерами я слышала не гул голосов, а тихое тиканье часов и шум воды в ванне. Я шла с работы и покупала себе один хороший сыр, одну свежую булочку, горсть ягод — для себя. Деньги перестали утекать в бездонную прорву праздничных столов. В тетради с расходами впервые за долгое время появились пустые строки.
Я снова вспомнила, как это — лежать в ванне до размягчённых пальцев, читать книгу не урывками между партиями котлет, а страницами, пока глаза не начнут слипаться. Я стала просыпаться без ощущения, что мне уже что‑то должны и я уже кому‑то должна.
Где‑то в глубине, конечно, болело. Всё‑таки это был мой брак, моя попытка построить семью. Но поверх этой боли постепенно выросло твёрдое правило, простое как вывеска на двери: никакой любви в долг и никаких отношений, в которых мой труд обесценивают до нуля.
Однажды вечером, когда за окном шёл мягкий снег, раздался звонок в дверь. На пороге стоял Антон. Постаревший, похудевший, без маминой тени за спиной. В руках у него была не коробка с пирогом и не пакеты с продуктами, а аккуратная папка.
— Я устроился на нормальную работу, — смущённо сказал он, будто отчитываясь. — Съездил к маме, но жить с ней не стал. Понимаю теперь, как тебе было. Я хочу попробовать ещё раз. По твоим правилам. Без её указаний. С участием в расходах, с уважением. Я готов подписать всё, что нужно. Только скажи… мы можем начать сначала?
Я смотрела на него и уже не чувствовала прежней паники: «всё разрушится, если я откажу». Внутри было то же спокойствие, что в тот день, когда я выкладывала на стол свой счёт. Я взяла паузу не из каприза, а потому что имела на неё право.
— Я подумаю, — ответила я. — Теперь в моей жизни всё так. Сначала я считаю, во что мне это обойдётся. А потом решаю, впускать или нет.
Он кивнул и сел на лавочку у подъезда, ждать. А я, закрыв дверь, вдруг ясно поняла: тот самый вопрос «Вам общий чек или раздельный?» больше не про деньги. Он про то, готовы ли мы делить ответственность поровну, слышать друг друга и уважать чужой труд, а не прятаться за словом «семья», когда удобно пользоваться. И теперь только от меня зависело, кого и за какой «счёт» я впущу к своему столу и в свою жизнь.