— Читай. Вслух читай, чтоб дошло.
Золовка швырнула на кухонный стол бумагу. Плотную, с гербовой печатью.
Я вытерла руки о полотенце. Старое, вафельное, в пятнах от свеклы. Руки у меня красные, шершавые — от воды и хлорки. Крем «Бархатные ручки» за 89 рублей уже не спасает. Кожа трескается.
— Ну? — Света постучала наманикюренным ногтем по столу. — Чего застыла?
Я взяла лист. Буквы плясали.
«Завещание... всё имущество, включая двухкомнатную квартиру по адресу... завещаю дочери, Светлане Игоревне...»
Дата стояла свежая. Три дня назад.
— Это что? — голос мой сел. Хриплый какой-то, чужой.
— Это, Ниночка, справедливость, — Света усмехнулась. Поправила воротник норковой шубы. В кухне сразу стало душно от её духов. Сладких, тяжёлых. Дорогих. — Мама решила так. Кровь — она не водица.
Я опустилась на табуретку. Ножка скрипнула.
В спальне за стенкой застонала Анна Петровна. Моя свекровь.
— Мама решила? — переспросила я тихо. — Света, она меня вчера Лениным назвала. Она ложку в ухо несёт вместо рта. Она три дня назад... как она могла подписать?
— А вот так! — Света дернула плечом. — У неё бывают просветления. Нотариус приехал, она всё подтвердила. Так что... — она окинула кухню брезгливым взглядом. — Даю тебе месяц. После похорон, конечно. Живи пока. Я же не зверь.
У меня внутри что-то оборвалось. Дзынь. Как струна на старой гитаре мужа.
Вити, мужа моего, нет уже три года. Инфаркт. Сгорел на работе.
А я осталась. С его мамой.
Сначала думала — на пару месяцев. Пока Света, родная дочь, дела уладит. Ага. Щас.
— Нинуль, ну куда я её возьму? — щебетала она тогда в трубку. — У нас ремонт. И Славик против. Ты уж потерпи. Ты же святая у нас.
И я терпела.
Полгода. Год. Два.
Я встаю в шесть. Меняю памперсы. Тяжелые, полные. Спину ломит так, что вечером разогнуться не могу. Мажу пролежни. Варю кашу — жидкую, протертую, иначе она давится.
Я забыла, когда последний раз покупала себе вещи.
Смотрю на свои тапочки. Стоптанные, с дыркой на мизинце. Стыдно.
Зимние сапоги у меня одни — пятый год ношу. Молния расходится, я её булавкой подкалываю. А зачем новые? Я же только до аптеки и до "Пятерочки".
В "Пятерочке" беру курицу по акции. Себе — суповой набор, Анне Петровне — грудку. Ей белок нужен. Фрукты ей — яблоки печеные, бананы. Себе — картошку.
А Света?
Приезжает раз в месяц. На пятнадцать минут. В маске — "ой, боюсь вируса".
Привезет пакетик пряников. Самых дешевых, каменных. Анна Петровна их и угрызть-то не может.
Постоит в дверях спальни:
— Ну как ты, мамуль? Нормально? Ну я побежала, у меня маникюр.
И вот теперь — завещание.
— Месяц, значит... — я подняла глаза на золовку.
Она сидела, закинув ногу на ногу. Сапоги кожаные, новые. Блестят. Тысяч двадцать, наверное, стоят. Как моя пенсия и пособие по уходу вместе взятые.
— Ну а ты как хотела? — Света надула губы. — Квартира родительская. Вити нет. Ты тут вообще... сбоку припёку. Скажи спасибо, что за аренду с тебя не спрошу за эти три года.
За аренду.
Я вспомнила прошлую зиму. Когда у Анны Петровны давление скакало так, что я спала на коврике у её кровати. Чтобы слышать дыхание.
Вспомнила, как мыла стены... когда у неё случилось расстройство желудка.
Вспомнила свой пуховик. Из которого пух лезет. Я его скотчем заклеиваю изнутри.
— Света, — сказала я. — Ты же знаешь, что я её пенсию на лекарства трачу. И свою добавляю. Памперсы нынче знаешь сколько стоят?
— Ой, не начинай, — она закатила глаза. — Вечно ты прибедняешься. У мамы хорошая пенсия. Тебе просто деньгами распоряжаться надо уметь. А не ныть.
Она достала телефон. Айфон. Последний, с тремя камерами.
— Так, ладно. Я риелтору позвоню завтра. Пусть приедет, оценит хату. Тут ремонт, конечно... Совдепия. Всё сдирать придется.
Она говорила о квартире так, будто меня здесь уже нет. Будто я — мебель. Старая, ненужная тумбочка, которую вынесут на помойку.
И тут меня накрыло.
Не было крика. Не было истерики.
Просто вдруг стало очень тихо. И холодно.
Я встала. Подошла к серванту.
— Ты чего? — Света насторожилась.
Я достала папку. Синюю, пухлую. Там все документы Анны Петровны.
— Что это? — голос золовки дрогнул.
Я молча положила папку на стол. Поверх её "завещания".
— Ты думаешь, я дура, Света? — спросила я. Спокойно так спросила. Сама удивилась.
— В смысле? Ты как со мной разговариваешь?
— В прямом. Ты думаешь, я три года просто горшки выношу? Я ведь её лечу. По врачам вожу. На такси. Потому что ты машину свою "пачкать" не хотела.
Я открыла папку. Достала лист.
— Читай.
Света прищурилась.
— "Заключение психиатрической экспертизы..." — она запнулась. — "Деменция смешанного типа... Недееспособность..." Дата.
Она подняла на меня глаза. В них мелькнул страх.
— Это... это что?
— Это документ. Официальный. Выданный полгода назад. Когда она чуть квартиру газовщикам-мошенникам не переписала. Помнишь, я тебе звонила? Просила приехать? Ты сказала: "Разбирайся сама, мне некогда".
Я выдохнула. Плечи расправились.
— Я и разобралась. Оформила опекунство. Официально. Через суд. Потому что она — больной человек. Она не понимает, что делает.
Я ткнула пальцем в её бумажку с гербовой печатью.
— А теперь скажи мне, Светочка. Как нотариус мог заверить завещание недееспособного человека?
Тишина. Только кран капает. Кап. Кап.
Света побледнела. Красные пятна пошли по шее.
— Ты... Ты врешь! — взвизгнула она. — Какая недееспособность?! Она нормальная! Она меня узнала!
— Узнала? — я усмехнулась. — Она и телевизор узнает. А через минуту спрашивает, кто украл её тапочки.
Я пододвинула стул и села напротив. Близко.
— Знаешь, что это значит, Света?
— Что? — она вжалась в спинку стула.
— Это значит, что твоя бумажка — филькина грамота. Суд её аннулирует за одно заседание. А вот нотариусом твоим... — я сделала паузу, — прокуратура заинтересуется. Это статья, Света. Мошенничество. Группа лиц по предварительному сговору.
Глаза у золовки забегали.
— Мам! — вдруг крикнула она в сторону спальни. — Мама!
— Не ори, — оборвала я. — Она спит. Я ей снотворное дала.
— Нина... — тон Светы изменился. С визгливого на заискивающий. — Ну зачем сразу прокуратура? Мы же свои люди. Родня...
— Родня? — перебила я. — Родня — это когда помогают. Когда звонят не раз в месяц. Когда памперсы покупают, а не новые сапоги, пока "родня" в дырявых ходит.
Я посмотрела на свои руки. На обломанный ноготь.
— Знаешь, я ведь не из-за квартиры это делала. А ради Вити. И ради неё. Она мать. Человек. А не "квадратные метры".
Света молчала. Теребила пуговицу на шубе. Оторвет сейчас.
— Короче так, — сказала я. Встала. — Забирай свою бумажку. И уходи.
— Но...
— Уходи! — рявкнула я так, что ложечка в чашке звякнула. — И чтобы я тебя здесь не видела, пока... пока не позовут. На похороны.
Света вскочила. Схватила сумку. Завещание свое скомкала, в карман сунула.
— Ты... Ты ещё пожалеешь! Я адвоката найму! Я...
— Иди уже. Дверь захлопни. Дует.
Она вылетела в коридор. Стук каблуков. Хлопок двери.
Тишина.
Я осталась одна.
Ноги дрожали. Пришлось сесть обратно.
Налила себе чаю. Остывший уже, противный. Но в горле пересохло.
Из спальни донесся шорох.
— Ниночка... — слабый голос. — Ниночка, ты тут?
Я вздохнула. Встала. Поправила халат.
— Тут я, Анна Петровна. Тут. Где ж мне быть.
Зашла в комнату. Она сидит на кровати, маленькая, сухая, как воробышек. Смотрит на меня мутными глазами.
— А кто приходил? Кричали так...
— Никто, мам. Телевизор это. Сериал.
Я поправила ей одеяло.
— А-а... — она успокоилась. — Ниночка, а дай водички. Пить хочется.
Я пошла на кухню.
Взгляд упал на стол. Там, где лежала папка, осталось пятно от Светиных духов. Сладкое, приторное.
Я взяла тряпку. Мокрую, грубую. И стерла. С силой.
Чтобы и духу не осталось.
Это мой дом. Моя вахта. Моя совесть.
И сапоги я себе куплю. С пенсии. На зло всем куплю. Красные.
А вы как считаете? Имела я право так с родной дочерью свекрови поступить? Или всё-таки кровь — не водица, и квартиру делить надо было?
Пишите в комментариях, мне правда важно знать. Я ведь до сих пор трясусь вся...