Первый компьютер в нашу редакцию привезли в 1994 году. Я помню этот ящик цвета слоновой кости, монитор с выпуклым зеленым экраном и священный ужас перед командной строкой. «Это — будущее», — сказал нам тогда главный редактор, откашливаясь после третьей за день папиросы «Беломор». «Теперь вы будете писать быстро, и вирусы будут только компьютерные». Пророком он не был.
Тридцать лет спустя я сижу перед другим экраном, в квартире, ставшей на четыре года офисом, и читаю новости. А там — он. Старый знакомый. Гонконгский грипп. Штамм A(H3N2). Для экспертов из Роспотребнадзора — актуальная угроза, рост заболеваемости, пик после новогодних катаклизмов гостевых и гастрономических. Для академика Геннадия Онищенко — «измышления журналистов»: вирус-де давно не тот, с 1973 года мутировал, и называть его «гонконгским» — безграмотно. Сидишь и думаешь: а кто тогда эти тысячи заболевших в Тюменской, Амурской, Орловской областях, в Пермском крае? Статистические фантомы? Или нам, как всегда, предлагают спорить о названии, чтобы забыть о сути?
Призрак в метро, или Урок 1968 года
Чтобы понять абсурдность сегодняшней суеты, надо вспомнить, откуда этот призрак явился. В середине июля 1968 года в Гонконге, тогда британской колонии, заболела пожилая торговка жареными крабами. Через неделю она умерла. А еще через месяц в городе было полмиллиона зараженных. Вирус H3N2, потомок печально известного азиатского гриппа H2N2, сел на самолеты и поплыл кораблями. Это была первая пандемия эпохи глобализации — быстрой и безвизовой.
Мир был занят другим: Вьетнамом, студенческими революциями в Париже, пражской весной. На грипп смотрели свысока. Во Франции в некоторых районах была поражена половина рабочей силы, заводы встали. В Западном Берлине трупы складывали в тоннелях неработающих станций метро, потому что морги были забиты. Всего за два года этот «не самый страшный» вирус, как его часто называют, унес от одного до четырех миллионов жизней.
А что же СССР? Здесь — ирония истории, которая сегодня кажется немыслимой. Закрытость страны спасла. Вирус добрался до нас лишь в декабре 1968-го, на излете первой волны. У санитарных служб было время подготовиться. Эпидемия растянулась, была менее интенсивной, а смертность осталась на уровне обычного сезонного гриппа. Маски, гигиена, изоляция — все то, что мы так ожесточенно «открывали» для себя с ковидом, — работало и тогда.
Настоящее: дежавю с поправкой на реалии
И вот он вернулся. Вернее, не уходил. Вирус H3N2 с 1969 года стал нашим сезонным соседом, ежегодно напоминая о себе. Но волны бывают разные. Сейчас, в декабре 2025-го, мы видим отчетливый рост. И снова — дети. В ЕС этот штамм активнее всего гуляет среди школьников 5-14 лет. И снова — ожидание пика после праздников, когда мы, накашляв и начихав на утренниках и корпоративах, вернемся в учебные классы и open space.
Симптомы те же: резкий скачок температуры под 40, ломота, сухой кашель, слабость. Опасность та же: не сам грипп, а его осложнения. Пневмонии, миокардиты, удары по нервной системе. Группы риска те же: пожилые и люди с хроническими болезнями. Даже поэтическая реакция та же. Строки Высоцкого «Очень вырос в целом мире гриппа вирус — три-четыре!» и знаменитое «Не выходи из комнаты…» Бродского родились именно тогда, в конце 60-х, как отклик на эпидемию.
Но контекст иной. Мы больше не закрытая страна. Мы — общество, только что пережившее многолетний Pandemic Fatigue, уставшее от масок, QR-кодов и разговоров о вирусах. Наш главный иммунный дефицит — дефицит внимания. Один вирус только начал отступать в тень, как другой, старый-новый, уже требует себе headline. И мы, медийщики и чиновники, заклинаем: это не «гонконгский», это просто H3N2. Как будто от смены вывески меняется клиническая картина.
Анализ абсурда, или Защита от цепкого прошлого
В чем же абсурд?
1. Спор о ярлыках. Пока академики и журналисты препираются о корректности исторического названия, вирус, назови его хоть горшком, делает свое дело. Его геном поменялся, но эпидемиология — нет.
2. Разрыв памяти. Мы снова, как в 1968-м в Европе, ведем себя так, будто современная медицина всесильна. Но главное оружие против гриппа — не новейшие препараты (хотя они важны), а старые добрые правила: вакцинация (актуальная вакцина защищает от этого штамма), мытье рук, маска в толпе и ответственность — остаться дома, если заболел.
3. Урок, который мы проигнорировали. Пандемия COVID-19 была глобальным стресс-тестом. Она показала уязвимость систем, важность готовности и солидарности. Но, судя по панике вокруг «возвращения гонконгского», мы вынесли из этого не системные выводы, лишь сиюминутную тревожность.
Будущее труда: вирус как работодатель
И вот здесь, на стыке прошлого и настоящего, проступает самый важный контур. Вирусы, особенно респираторные, — не просто биологическая угроза. Они — работодатели и увольнители. Они диктуют новые форматы труда.
В 1968 году во Франции остановились заводы, потому что некому было работать. Сегодня мы можем удаленно управлять цехами и серверами. Казалось бы, прогресс. Но посмотрите на нынешнюю волну: пик ожидается после каникул, когда народ вернется в коллективные офисы и школы. Модель «присутствия любой ценой» снова оказывается нашей ахиллесовой пятой.
Мой первый компьютер обещал свободу от бумаги и расстояния. Прошли десятилетия, и пандемия ковида наконец-то реализовала этот потенциал, заставив нас работать из дома. Но старый инстинкт тянет нас обратно, в open space, где вирусу так легко устраивать карьерный рост. Будущее труда — не в тотальной удаленке, а в гибкой, разумной адаптации. В праве отсидеться дома с температурой, не теряя зарплаты. В возможности для родителей быть с заболевшим ребенком. В осознании, что здоровье сотрудника — не его личная проблема, а фактор экономической устойчивости.
Гонконгский грипп, H3N2, или просто «эта дрянь» — неважно. Важно, что он снова здесь, как тест. Тест на зрелость, на память, на способность учиться. Не на панику, а на взрослую, размеренную осторожность. Мы пережили испанку, азиатский, гонконгский, свиной, ковид. Мы — вид, который постоянно учится выживать, ошибаясь и начиная снова.
Мой первый компьютер давно стал музейным экспонатом. Но его главное послание — о том, что технологии должны делать жизнь устойчивее, — мы, кажется, до сих пор не усвоили. Вирус 1968 года напоминает нам об этом. Не истерикой из прошлого, а трезвым, немного уставшим взглядом в будущее, где труд должен быть умным, а защита — мудрой и простой, как мыло, вода и вовремя сделанная прививка.