— Ты хоть понимаешь, что ты для неё не муж, а тягловая сила? Лошадь ломовая, вот ты кто! У неё глазки хитренькие, бегают, считает в уме, сколько с тебя содрать можно, пока ты спину гнёшь. Ой, Игорь, дурак ты, ой дурак... В отца пошёл, тот тоже вечно ушами хлопал, пока жизнь мимо проходила.
Галина Ивановна не говорила — она вещала. Слова падали тяжело, как перезрелые яблоки в траву, и каждое норовило забрызгать липким соком. Она стояла посреди кухни, уперев руки в бока.
Игорь вздохнул. Тяжело так, всем объёмом своих лёгких, привыкших к заводской пыли и запаху масла. Он сидел на табуретке, вытянув длинные ноги в рабочих штанах, заляпанных штукатуркой. Ему хотелось не слушать этот бред, а просто чаю. И чтобы тишина. Но тишины не было. Была мать.
— Мам, мы это уже обсуждали, — глухо сказал он, глядя в кружку, где чаинки водили хоровод. — Квартира наша. Общая.
— Общая! — взвизгнула Галина Ивановна, картинно закатывая глаза к потолку, с которого свисала одинокая лампочка Ильича. — Свежо предание! Ты документы видел? Читал? Или она тебе подсунула бумажку, ты и черканул, не глядя? Ты же у меня простой, как три копейки. А она... Она — акула. Бухгалтер! Ты думаешь, они там честно работают? Там где цифры, там и воровство. Оформила поди всё на свою мамашу в деревне, а тебе поёт про «наше гнёздышко».
В коридоре послышался звук ключа в замке. Галина Ивановна осеклась и быстро села напротив сына, изображая вселенскую скорбь.
Алина вошла тихо. Она всегда так ходила — мягко, почти невесомо, даже когда тащила сумки с продуктами. Маленькая, худенькая, в очках, которые вечно сползали на нос, она совсем не походила на акулу. Скорее на замученного жизнью воробья, который чудом отбил у кошек хлебную корку.
— Привет, — улыбнулась она, ставя пакеты на пол. — О, Галина Ивановна, здравствуйте. А я к чаю пряников купила, ваших любимых, мятных.
Свекровь демонстративно отвернулась к окну, где за стеклом серый ноябрьский дождь смывал остатки осенней радости.
— Не нужны мне твои пряники, — буркнула она. — Я, может, о здоровье сына пекусь, пока некоторые по офисам штаны протирают.
Алина замерла, расстёгивая пуховик. Взгляд её метнулся к Игорю. Тот лишь покачал головой — мол, не обращай внимания, опять нашло. Но воздух в кухне уже сгустился, стал вязким и душным.
История эта началась не вчера. И даже не позавчера. Она тянулась лентой с того самого дня, как Игорь привёл Алину знакомиться. Галина Ивановна тогда окинула избранницу рентгеновским взглядом и вынесла вердикт: «Не пара». Почему не пара? Да кто ж её разберёт. Может, потому что Алина была с высшим образованием, а Игорь — простой работяга с завода. А может, потому что у Алины голос был тихий, интеллигентный, бесячий такой, спокойный. Галина Ивановна любила, чтоб громко, чтоб страсти кипели, чтоб посуда билась, а потом примирение бурное. А эти... Тьфу. Скучные.
Но «скучные» взяли и расписались. Без помпы, без баяна и пьяных драк. А потом пять лет пахали. Игорь брал доп. смены, выходил в выходные, приходил домой чёрный, уставший, падал лицом в подушку. Алина брала подработки, сводила балансы каким-то ИПшникам по ночам, глаза красные, спина колесом. Копили. Экономили на всём — от трусов до колбасы.
И вот — купили. Двушка. Убитая в хлам, зато своя. Стены кривые, полы скрипят так, что соседи вздрагивают, из окон дует. Но для них это был дворец.
— Игорёш, — Алина прошла на кухню, стараясь не задевать свекровь даже взглядом. — Я там краску для коридора присмотрела. Персиковую. Как думаешь?
— Персиковую... — передразнила Галина Ивановна, не оборачиваясь. — Деньги девать некуда? Побелили бы и всё. А, ну да, у нас же барыня живёт, ей евроремонты подавай. А то, что мужик на заводе горбатится, это так, мелочи.
— Мама, — голос Игоря стал твёрже. Он поставил кружку на стол. Стук получился громким. — Алина тоже работает. И зарабатывает, между прочим...
— Ой, не смеши мои тапки! — перебила мать, резко поворачиваясь. — Что она там зарабатывает? Бумажки перекладывает? Ты, сынок, мозоли свои посмотри. А у неё ручки белые, маникюрчик.
Алина посмотрела на свои руки. Лак облупился ещё три дня назад, когда она отдирала старые обои в спальне. Ногти коротко острижены, на пальце пластырь — порезалась о шпатель.
— Галина Ивановна, — тихо сказала она. — Мы сами разберёмся с нашим бюджетом. Правда. Не волнуйтесь так.
— Да как же мне не волноваться! — взвыла свекровь, вскакивая. — Ты ж его без штанов оставишь! Я ж вижу, я людей насквозь вижу! Ты эту квартиру под себя подминаешь! А случись что — вышвырнешь его на улицу, как щенка!
Игорь встал. Он был огромный, плечистый, занимал собой половину маленькой кухоньки.
— Мам, иди домой. Пожалуйста.
— Что? — Галина Ивановна задохнулась от возмущения. — Ты мать гонишь? Из-за этой...
— Иди домой, — повторил он, не повышая голоса. — Мы устали. У нас ремонт. Пыль, грязь. Тебе тут дышать вредно.
Свекровь схватила сумку, буркнула «Ну и живите, как знаете, потом приползёшь плакаться» и вылетела в коридор. Хлопнула дверь. С потолка посыпалась штукатурка.
Игорь подошёл к жене, обнял её со спины, уткнувшись носом в макушку. От неё пахло дождём и тем самым мятным пряником, который она так и не достала из пакета.
— Прости, — шепнул он.
— Да ладно, — Алина пожала плечами, накрывая его руки своими ладонями. — Ей просто одиноко. Наверное.
— Ей не одиноко, Аль. Ей завидно.
Следующий месяц прошёл в аду ремонта и в раю сплетен. Галина Ивановна развернула такую бурную деятельность, что позавидовало бы любое информагентство. Телефон раскалялся.
Сначала позвонила тётка Люба из Саратова:
— Игорёк, ну ты чего там, совсем, что ли? Мать говорит, Алина твоя загуляла? С начальником каким-то?
Игорь, зажав телефон плечом и замешивая раствор в ведре, только хмыкнул:
— Тёть Люб, у Алины начальник — женщина. Ей шестьдесят лет, и она кошек любит больше людей.
Потом объявилась двоюродная сестра Света:
— Слушай, ну вы даёте. Мать сказала, вы квартиру на тёщу оформили? А чего так? Боишься, что приставы заберут?
— Свет, какие приставы? — Игорь вытер пот со лба. — У меня кредитов нет, кроме ипотеки. И ипотека на нас двоих.
— Ну не знаю... Тёть Галя так убедительно рассказывала. Говорит, видела документы, там черным по белому — собственник: Васильева Тамара Петровна.
Игорь бросил трубку. Руки дрожали. Не от тяжести ведра, а от бессильной злости. Мать не просто выдумывала, она конструировала альтернативную реальность. И самое страшное — она сама в неё верила. В её голове Алина была монстром, который сосал кровь из её несчастного, наивного мальчика.
Вечерами они с Алиной сидели на полу в полуготовой гостиной, ели пиццу прямо из коробки и молчали. Сил говорить не было. Алина похудела ещё больше, глаза стали огромными, как блюдца.
— Может, показать ей выписку из ЕГРН? — спросила она, макая корку в соус. — Ну, чтобы успокоилась?
Игорь посмотрел на жену долгим, тяжёлым взглядом.
— Нет.
— Почему? Это же просто бумажка.
— Потому что если я начну ей доказывать, что я не верблюд, значит, я допускаю, что она может быть права. А она не права. И она это знает. Просто не хочет признавать. Не унижайся, Аль. Не надо.
В этом «не надо» было столько твёрдости, столько мужской, спокойной защиты, что у Алины защипало в носу. Он не сомневался. Ни на секунду. Несмотря на то, что «капали» ему на мозги профессионально, ежедневно, изощрённо. Другой бы уже сломался, начал бы проверки устраивать, в телефон заглядывать. А Игорь просто брал перфоратор и шёл сверлить дырки под гардины.
День новоселья назначили на субботу. Ремонт был закончен. Ну, почти. Плинтуса в коридоре ещё не прикрутили, но это мелочи. Главное — чисто, светло, пахнет свежестью и, почему-то, ванилью.
Звали только своих. Пару друзей Игоря с завода, подругу Алины с мужем, ну и родителей. Родителей Алины и... Галину Ивановну.
— Ты уверен? — спросила Алина, нарезая салат. Нож стучал по доске дробно, выдавая её волнение.
— Она моя мать, — ответил Игорь, расставляя стулья. — Я не могу её не позвать. Это будет свинство. Но если она начнёт концерт — я её выставлю. Обещаю.
Галина Ивановна пришла при параде. В люрексе, с начёсом, с выражением лица инспектора пожарной охраны, который пришёл закрывать заведение. Она прошла по квартире, брезгливо трогая новые обои, заглянула в ванную, хмыкнула при виде плитки (небось, самую дешёвую брали, криво лежит).
За столом сидели напряжённо. Друзья пытались шутить, Алина суетилась, подкладывая гостям холодец. Игорь был мрачен, как туча, но держался.
Первые две рюмки прошли спокойно. Галина Ивановна молчала, только жевала салат так, будто перемалывала камни. А вот на третьей её прорвало.
— Ну что, — она встала, держа рюмку на отлёте. — С новосельем, конечно. Квартирка-то ничего, чистенькая. Бедненько, но чистенько.
Гости замерли. Подруга Алины поперхнулась соком.
— Мам, сядь, — тихо сказал Игорь.
— А чего мне садиться? Я тост говорю! — голос свекрови звенел, набирая обороты. — Я хочу выпить за моего сына. За дурака моего. Который всё это своими руками сделал, горб свой гнул, здоровье гробил. А ради кого?
Она обвела стол победным взглядом и ткнула пальцем в Алину. Та вжалась в стул, став совсем маленькой.
— Ради неё! Которая палец о палец не ударила! Сидела там за своим компьютером, кнопочки нажимала, пока мужик вкалывал. И ладно бы жена была верная. А то ведь весь город знает...
— Мама! — Игорь ударил ладонью по столу. Вилки подпрыгнули.
— Что «мама»? Что «мама»?! — заорала Галина Ивановна, чувствуя, что терять нечего. — Ты думаешь, я слепая? Я всё знаю! Квартира не твоя! Она тебя использует! Ты здесь никто, приживалка! Вот увидишь, пройдёт год, и она приведёт сюда своего хахаля, а тебя пинком под зад! У меня сердце материнское, оно не врёт!
В комнате повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, её можно резать ножом вместо торта. Слышно было, как тикают часы на стене и как тяжело дышит свекровь, раскрасневшаяся, с безумным блеском в глазах. Она не имела никаких доказательств. Никаких фактов. Только свою чёрную, разъедающую зависть к чужому счастью, которую она маскировала под заботу.
Алина не плакала. Она просто смотрела на мужа. В её взгляде был немой вопрос: «Ну вот, опять?»
Игорь медленно встал. Он не смотрел на гостей. Он смотрел на мать. Спокойно так смотрел, с какой-то страшной, взрослой жалостью.
— Ты закончила? — спросил он. Голос был ровный, без единой дрожи.
— Я правду говорю! Я тебе глаза открываю! — выкрикнула Галина Ивановна, но уже не так уверенно. Взгляд сына её пугал.
— Правду? — переспросил Игорь. Он вышел из-за стола, подошёл к матери. — Правда, мам, она другая. Правда в том, что ты сейчас стоишь в доме, который мы с Алиной построили. Вдвоём. Каждую розетку, каждый гвоздь. Я видел, как она ночами работала, чтобы мы ипотеку платили досрочно. Я видел, как она мне спину мазью растирала, когда я разогнуться не мог.
Он сделал паузу.
— Ты придумала себе сказку про злую невестку, потому что тебе так удобнее. Тебе нужно, чтобы я был несчастным, чтобы я к тебе прибежал. Но я счастлив, мам. Понимаешь? Я счастлив с ней. И квартира эта — наша. И жизнь — наша. А твои сплетни... Это грязь. А мы только что ремонт сделали, у нас чисто.
— Ты... Ты что такое говоришь? — прошептала Галина Ивановна, хватаясь за сердце. — Матери родной?
— Матери, — кивнул Игорь. — Которая меня не уважает. И мой выбор не уважает. Уходи, мам.
— Что?
— Уходи. Прямо сейчас. Вызови такси и уезжай.
— Ты меня выгоняешь? Из своего дома? — она всё ещё пыталась сыграть драму, но зрители молчали. Никто не кинулся её утешать.
— Да, — просто сказал Игорь. — Потому что ты пришла не радоваться за нас, а гадить. А я свой дом в обиду не дам. Даже тебе.
Галина Ивановна обвела взглядом присутствующих. Друзья Игоря смотрели в тарелки, родители Алины — с немым укором. Поддержки не было. Её мир, в котором она была главной страдалицей и пророком, рухнул, столкнувшись с бетонной стеной спокойствия её сына.
Она швырнула салфетку на стол.
— Ноги моей здесь больше не будет! Прокляну! Знать тебя не хочу!
Она выбежала в прихожую. Слышно было, как она возится с обувью, что-то бормочет, всхлипывает. Потом хлопнула входная дверь.
Игорь стоял посередине комнаты, опустив руки. Плечи его немного поникли, будто из него выпустили воздух.
— Ну, в общем... — сказал он, повернувшись к гостям. Лицо его было серым, но глаза — живыми. — Простите за спектакль. Билеты возврату не подлежат.
Кто-то нервно хихикнул. Друг Игоря, Серёга, поднял рюмку:
— Да ладно, Игорян. Дело житейское. Бывает. Давайте, мужики, за хозяев. За терпение.
Алина подошла к мужу. При всех, не стесняясь, обняла его, прижалась щекой к груди. Слышно было, как колотится его сердце — тук-тук, тук-тук. Сильно, ритмично.
— Ты как? — спросила она.
— Нормально, — ответил он, погладив её по спине широкой шершавой ладонью. — Теперь нормально.
Вечер продолжился. Сначала вяло, с оглядкой на пустой стул, но потом напряжение отпустило. Вино, салаты, разговоры о работе, о ценах на бензин, о том, что плинтуса всё-таки надо прикрутить, а то пыль забивается. Обычная жизнь.
Когда гости разошлись, они остались одни. Игорь доедал кусок торта, Алина просто смотрела в окно. Дождь кончился, и в лужах отражались фонари.
— Она ведь не успокоится, — сказала Алина задумчиво. — Будет звонить, жаловаться всем. Скажет, что ты её избил и вышвырнул на мороз.
— Пусть говорит, — Игорь пожал плечами. — Собака лает, караван идёт. Главное, что мы знаем, как было. И они, — он кивнул в сторону комнаты, где сидели гости, — видели.
— Тебе её жалко?
Игорь помолчал, собирая крошки со стола пальцем.
— Жалко. Глупая она. Сама себя наказала. Могла бы сейчас сидеть с нами, чай пить, внуков будущих ждать. А теперь... Теперь она одна в своей квартире со своей правотой. Холодная эта штука — правота, когда ты никому не нужен.
Они сидели на кухне в своей маленькой, купленной потом и кровью квартире, пили остывший чай и обсуждали краску. И никакие сплетни, никакая зависть, никакой яд не могли просочиться сквозь эти стены. Потому что цемент, на котором держался этот дом, был замешан на доверии. А это, знаете ли, материал покрепче любого бетона будет.