— Маш, ты чего трубку не берешь? Мы уже салаты строгаем, список продуктов составили. Ты в этом году не покупай гуся, он в духовку твою плохо влезает, возьми уток. Две. И майонеза ведерко, только не тот дешевый, а нормальный!
Я стояла посреди кухни, глядя на телефон, который вибрировал на столешнице. На экране высвечивалось: «Света Золовка». Тридцать пропущенных за утро.
Декабрь только начался, а она уже расписала мой Новый год по минутам. Мой дом, мою кухню, мои деньги. И, главное — мое терпение, которое, кажется, закончилось еще в прошлом декабре.
Три дня у плиты
В прошлом году я дала слабину. Когда Света позвонила 29 декабря и проворковала: «Ой, мы решили к тебе, на даче же воздух свежий!», я не нашла сил рявкнуть «нет».
Три дня я провела в фартуке, как приклеенная. Я терла, резала, парила, жарила. Света пела в караоке, ее муж курил на веранде, стряхивая пепел в мои любимые горшки с геранью.
А их сыновья — «мальчики» двадцати лет сметали еду со стола быстрее, чем я успевала ее подносить.
Помню, как в пять утра первого января я стояла у раковины, оттирая жирный противень, и глотала слезы от бессилия.
А Света, проходя мимо за водичкой, похлопала меня по плечу:
— Ну ты, Машка, хозяюшка. Золотые руки! Мы летом приедем на шашлыки, готовься.
И вот снова декабрь. И снова этот звонок.
«Меня не будет»
Я выдохнула, взяла телефон и нажала «Принять».
— Свет, привет. Гуся не будет. И уток тоже.
— Да? — голос в трубке даже не дрогнул. — Ну ладно, свинину запечешь. Буженину твои племянники любят.
— Света, послушай меня. В этом году у меня Новый год не на даче. Я уезжаю.
Пауза. Тяжелая, липкая.
— Куда это ты собралась? У тебя ж давление скачет.
— В санаторий. Путевку уже купила. Билеты на руках.
В трубке хмыкнули. Звук стал гулким — Света явно включила громкую связь, и я услышала голос её мужа: «Да ладно, цену набивает, куда она денется».
— Маш, ну не выдумывай, — ласково-снисходительно протянула золовка. — Какой санаторий в Новый год? Там тоска и кефир. Мы приедем, развеселим тебя. Традиция же!
— Я серьезно, Света. Меня не будет. Дом будет закрыт. Не приезжайте.
Я говорила твердо, хотя сердце колотилось. Привычка быть удобной для всех, которую я старательно взращивала пятьдесят пять лет, сопротивлялась и шептала: так нельзя, родня обидится.
— Ой, всё, у меня вторая линия, — отмахнулась Света. — Ближе к делу разберемся. Не чужие люди.
Она отключилась. Я посмотрела на свое отражение в темном окне. Уставшая женщина, которая всю жизнь боялась кого-то расстроить.
«Ближе к делу разберемся» на языке Светы означало: «Ты перебесишься, а мы все равно приедем, и тебе будет стыдно не пустить родню на порог».
Она знала, что говорила. У нее был козырь — дубликат ключей от ворот и от дома. Три года назад я сама ей их отдала, когда лежала в больнице, чтобы цветы поливали. Ключи она так и не вернула, отшучиваясь: «Пусть будут, мало ли что, мы ж свои».
Арендатор с принципами
— Петр Иванович? Добрый день, это Мария Алексеевна по объявлению. Вы еще ищете дом на праздники?
Через два дня после разговора со Светой я сделала то, от чего у меня холодели руки. Я выставила дачу на аренду.
Мужчина на просмотре мне понравился сразу. Сухой, подтянутый, немногословный. Представился военным пенсионером, хотя на вид ему было не больше сорока пяти. Приехал на чистом, внушительном внедорожнике.
— Мне тишина нужна, — сказал он, осматривая гостиную. — И чтоб без сюрпризов. Семью вывезу, хочу, чтобы воздух, лес и никаких соседей с фейерверками под окнами.
— Соседи у нас тихие, — заверила я. — А вот насчет сюрпризов... Есть нюанс.
Я рассказала ему всё как есть. Про золовку, про ключи, которые она считает своей собственностью, и про её уверенность, что мой дом — это её база отдыха. Мне было неловко, я теребила пуговицу на пальто, но врать человеку не хотела.
Петр Иванович слушал внимательно, не перебивая. Потом чуть щурился:
— Понимаю, могут нагрянуть?
— Практически гарантированно приедут, — вздохнула я. — Поэтому я и предупреждаю. Если вас это смущает, я пойму.
Он усмехнулся. Улыбка у него вышла не добрая, а скорее профессиональная.
— Мария Алексеевна, меня сложно смутить гражданскими лицами. Договор подписываем? Только с одним условием: замки я сам поменяю. За свой счет. Личинку вам потом отдам. И на воротах код сменю.
— Да хоть забор колючей проволокой обнесите, — вырвалось у меня.
Мы ударили по рукам. Он перевел мне предоплату — сумму, которой с лихвой хватало на мой санаторий и еще оставалось на новые сапоги.
Декабрь пролетел как в тумане. Света звонила раз пять. Я трубку не брала, отвечала в мессенджере коротко: «Я уезжаю. Меня не будет».
Она слала голосовые:
— Маш, ну хватит дуться. Мы уже икры купили килограмм. Твои племянники с девушками будут, так что готовь спальные места на втором этаже. И постельное свежее достань, а то в прошлый раз пахло сыростью.
Я слушала эти сообщения и чувствовала странную смесь злости и облегчения. Раньше я бы уже бежала стирать белье и закупать продукты. А сейчас я просто паковала чемодан.
30 декабря я сдала смену в клинике, села в такси и уехала в аэропорт. Петр Иванович заехал в дом еще вчера. Прислал короткое сообщение: «Заступил. Всё штатно. Хорошего отдыха».
31 декабря. Штурм ворот
А вот 31-го началось.
Было около шести вечера. Я сидела в фитобаре санатория, пила травяной чай и читала книгу, наслаждаясь тем, что никто не требует подать, принести или нарезать.
Телефон, который я предусмотрительно поставила на беззвучный, вдруг начал оживать. Экран вспыхивал каждые три секунды.
Света. Снова Света. Муж Светы. Племянник Денис. Снова Света.
Я выждала паузу. Пусть поймут, что я не шутила.
На десятом звонке я ответила.
— Ты что творишь?! — визг золовки, казалось, пробил барабанную перепонку. — Мы у ворот! Тут замок другой! Ключ не подходит! Мы замерзли, у меня сумки тяжелые, открывай немедленно!
— Света, я же говорила. Меня нет. Я в Кисловодске.
— Не ври мне! — орала она. — Машина у тебя во дворе стоит, джип какой-то! Ты там с мужиком закрылась? Решила личную жизнь устроить, а родню на морозе держать? Денис перелезать собрался, сейчас мы тебе устроим «Кисловодск»!
— Не советую, — спокойно сказала я. — Там не я.
— А кто?!
— Арендатор.
— Какой еще, арендатор?! Это наш дом! В смысле, твой, но мы же семья! Ты что, чужому человеку ключи отдала, а родным племянникам пожалела? Маша, ты в своем уме? Открывай, говорю, или мы сейчас ворота ломать будем!
В трубке послышались мужские голоса, удары по металлу и отборные ругательства. Кажется, «мальчики» решили проявить инициативу и начали долбить ногами в калитку.
— Света, прекрати истерику, — попыталась я вставить слово, но куда там.
— Мы сейчас наряд вызовем! Скажем, что тебя там удерживают! Или что там чужие! Открывай!
И тут в трубке на шуме её криков раздался другой звук. Тяжелый скрежет открывающихся автоматических ворот. Шум стих мгновенно.
— Ой, — растерянно сказала Света. — Вышел кто-то... Маш, это кто? Здоровенный такой...
Я представила Петра Ивановича. Вряд ли он вышел встречать их с хлебом-солью.
— Эй, мужик! — голос золовки снова набрал обороты, теперь она обращалась не ко мне. — Ты кто такой? А ну позови Марию! Мы родственники, у нас тут праздник запланирован!
Я затаила дыхание. Сейчас должно было произойти столкновение двух миров: мира наглой простоты моей золовки и мира четких инструкций полковника в отставке.
«Улыбнитесь, вас снимают»
— Гражданка, отойдите от транспортного средства. Вы препятствуете проезду, — голос Петра Ивановича звучал глухо, словно из бочки, но в нём было столько ледяного спокойствия, что даже через динамик телефона мне стало не по себе.
— Чего?! — взвизгнула Света. — Ты меня не пугай! Это дом моей золовки! Машка, скажи ему! Скажи, что мы свои!
Я молчала. Я слушала, как на том конце провода рушится мир, в котором Свете все были должны.
— У меня на руках договор аренды, — отчеканил военный. — Собственник уведомлен. А вот вы, граждане, находитесь на частной территории незаконно. У вас три минуты. Или я вызываю наряд. Статья за мелкое хулиганство. У меня камеры пишут, вы в курсе?
— Какие камеры? — голос Светы дрогнул и сбавил обороты.
— На столбе. Вон красный огонек, видите? Улыбнитесь, вас снимают.
Повисла пауза. Я слышала только тяжелое дыхание золовки и далекий гул мотора.
— Мальчики! — вдруг крикнула Света, уже не так уверенно. — Денис, Паша! Вы что сидите? Выйдите, разберитесь с дядей! Мать обижают!
Я сжалась. Денису двадцать, Паше девятнадцать. Оба выше меня на голову, спортзал посещают исправно. Если сейчас начнется драка...
— Мам, да поехали уже, — донесся ленивый, недовольный бас старшего племянника из глубины салона их теплого внедорожника. — Ну очень холодно. Сказали же — занято. Чё позориться-то?
— Вот именно, — поддержал второй. — Тетя Маша кинула нас, понятно же. Погнали в город, в кафе посидим.
Света задохнулась от возмущения. Её армия, её гордость, её «мальчики», ради которых я годами стояла у плиты, даже ушли в машину. Им было плевать на «традиции». Им просто хотелось комфорта, и неважно, за чей счет — мой или мамин.
«Больше ты нам не родня»
— Ах так... — прошипела золовка. — Ну хорошо. Ну ладно. Маша, ты меня слышишь?
— Слышу, Света.
— Ты нам больше не родня. Слышишь? Чтоб ноги твоей у нас не было. В новый год родных людей на улицу выгнала, променяла на копейки, на мужика чужого! Да чтоб тебе этот санаторий поперек горла встал!
— Ключи, — сказала я тихо.
— Что?!
— Старые ключи от дачи. Отдай Петру Ивановичу. Или он сам к тебе заедет, адрес я ему дала. Он мужчина пунктуальный, достанет.
В трубке что-то крякнуло, булькнуло, и связь оборвалась.
Я сидела в холле санатория, сжимая остывший телефон. Руки дрожали. Но это была не та дрожь, что от страха или обиды. Так дрожат мышцы после тяжелой тренировки, когда понимаешь, что взял вес, который казался неподъемным.
Я посмотрела на часы. 18:45. До Нового года оставалось чуть больше пяти часов.
Вокруг меня прогуливались нарядные пары, пахло хвоей и мандаринами, где-то играла тихая музыка. Никто не резал салаты тазами. Никто не кричал. Никто не требовал.
Телефон звякнул сообщением. Я вздрогнула, ожидая новой порции проклятий от Светы, но это был другой номер.
Фотография. На фото — моя связка ключей с брелоком в виде божьей коровки, лежащая на широкой ладони в кожаной перчатке.
И подпись: «Объект принял. Посторонние уехали. Ущерба имуществу нет. С наступающим, Мария Алексеевна. Отдыхайте спокойно. Полковник Громов».
Я выдохнула так глубоко, что, казалось, из легких вышел воздух, который я копила там годами.
Семья или персонал?
В новогоднюю ночь я позволила себе бокал. Я сидела одна за маленьким столиком у окна, смотрела на фейерверки над парком и думала о странной вещи.
Мы часто боимся обидеть близких. Боимся показаться черствыми, неудобными. Мы терпим, когда наши границы стирают ластиком наглости, оправдывая это тем, что «мы же семья».
Но семья — это там, где тебя берегут. А там, где тебя используют как бесплатную кухарку и базу отдыха — это не семья. Это персонал.
А персонал имеет право на увольнение.
Света не звонила мне ни на Рождество, ни на Восьмое марта. От общих знакомых я узнала, что я теперь «враг номер один», «жадная эгоистка» и «сумасшедшая бабка, связавшаяся с бандитом».
Племянники, кстати, вполне нормально пережили ту ночь — поехали в боулинг и отлично провели время, спустив половину маминой зарплаты.
А я... Я вернулась из санатория другим человеком. Давление, кстати, нормализовалось. И когда весной Света вдруг прислала картинку с вербой в мессенджере. Без слов. Просто прощупывая почву перед майскими праздниками, — я ничего не ответила.
Просто удалила сообщение.
У меня теперь новые планы на майские. Петр Иванович, тот самый арендатор, спросил, не сдам ли я ему дачу на лето для внуков. И, знаете, я подумала: а почему бы и нет?
С ним как-то спокойнее. И платит он вовремя. А главное, он точно знает, что чужой дом — это чужой дом, даже если у тебя есть от него ключи.
Стоило ли так резко «воспитывать» родню в праздник, или нужно было потерпеть еще один разок ради мира в семье?
Подписывайтесь, у нас тут не клуб благородных девиц, а честные истории про жизнь и характер.
Аплодируете Марии?