— Чеснока ты пожалела, Вер. И вообще, душок какой-то пресный. Не наваристый. Ты ножки хорошо вымачивала?
Я смотрела на его широкую спину в домашней футболке и чувствовала, как под левым веком начинает подрагивать нерв. На часах светились цифры 02:45. Календарь на стене безжалостно показывал 30 декабря.
— Сереж, — тихо сказала я, опираясь поясницей о край столешницы, потому что стоять ровно сил уже не было. — Я на ногах с восьми утра. Работа, рынок, уборка... Я три часа мыла, скоблила и варила.
Он обернулся, держа в руках блюдце с пробной порцией бульона. Лицо у него было такое, с каким обычно принимают работу у нерадивого сантехника. Снисходительно-критическое.
— Ну чего ты заводишься? Я же как лучше хочу. Завтра придут Петровы с детьми, тетя Люба приедет. Поставишь на стол эту воду — засмеют. Ты желатина туда бухни, что ли. А то будет дрожать, как... ну ты поняла. Халтуришь, мать.
Он допил остатки из блюдца, громко сглотнул и поставил посуду в раковину. Поверх той горы, которую я еще не успела перемыть.
— Ладно, я спать. Мне завтра еще елку устанавливать, дело ответственное. А ты давай, колдуй. Исправляй ситуацию.
Шлепанье его тапочек затихло в коридоре. Щелкнула дверь спальни.
Вторая смена
На кухне стало тихо.
В этой плотной, густой тишине слышно было только гудение холодильника и шум в ушах. Я осталась один на один с огромной кастрюлей, от которой шел тяжелый, жирный пар.
Запах вареного мяса, который я обычно любила и считала «уютным», вдруг показался мне душным. Он въелся в шторы, в мои свежевымытые волосы, в кожу рук.
Вы же знаете это состояние?
Когда ноги гудят так, будто внутри натянуты раскаленные струны. Когда спина ноет привычной тяжестью. И когда ты понимаешь: спать нельзя. Впереди еще часа три работы.
Разобрать мясо. Процедить бульон через марлю. Разлить по лоточкам. Украсить вырезанными из моркови звездочками — потому что тетя Люба любит, «чтоб красиво». Вынести всё это богатство на балкон...
А завтра?
Завтра — вторая смена. Салаты. Горячее. Нарезка.
«Вер, а где майонез?», «Вер, подай хлеба», «Вер, ну что ты там копаешься, тост говорим!».
Я представила эту картину. Я буду сидеть за столом красивая, в нарядном платье, с укладкой, но с единственным желанием — чтобы все скорее ушли, и можно было просто вытянуть ноги и закрыть глаза.
«Исправляй ситуацию»
Я подошла к плите и сняла тяжелую крышку.
В бульоне плавали разварившиеся луковицы и черный перец горошком. Труд всей моей ночи. Результат беготни по рынку в поисках «той самой» лытки.
«Не наваристый». «Халтуришь».
Не было ни жалости, ни слез, которых я сама от себя ожидала. Только вдруг стало кристально ясно.
— Халтурю... — прошептала я в пустоту.
Я достала большую эмалированную миску. Шумовкой выловила всё мясо — гору отличной, разварной говядины и свиных ножек. Оно дымилось, истекая соком.
«Рекс обрадуется», — мелькнула спокойная мысль про соседского пса, который вечно мерзнет у будки охраны. Отличное мясо, не пропадать же добру. Я плотно накрыла миску крышкой и отставила в сторону. Завтра отнесу.
А потом я подошла к раковине.
Включила воду на полную мощь, чтобы сразу смывать жир. Взяла кастрюлю за горячие ручки, обернув их вафельным полотенцем. Десять литров — это тяжело, но в тот момент я, кажется, могла бы одной рукой поднять и диван.
— Исправляй ситуацию, - повторила я слова мужа.
И медленно наклонила кастрюлю над раковиной.
Золотистая, янтарная жидкость устремилась в черную дыру слива. Жир, который по мнению мужа должен был стать «дрожащим совершенством», мгновенно застывал на стенках раковины белесым налетом, но я безжалостно смывала его кипятком.
Пять минут. Ровно столько потребовалось, чтобы уничтожить результат шести часов работы.
Вместе с бульоном в канализацию улетали мои бессонные ночи прошлых лет. Улетал страх, что «холодец не схватится». Исчезала надобность трястись над лоточками и играть в тетрис внутри холодильника, пытаясь впихнуть невпихуемое между банками с соленьями.
Кастрюля стала пустой и звонкой. Я вымыла ее до скрипа, вытерла насухо и убрала в самый дальний шкаф. Миску с мясом вынесла в прохладный тамбур — утром Рекс устроит себе королевский пир.
Впервые за двадцать лет брака я легла спать тридцатого декабря не под утро, а как нормальный человек. И, засыпая, я думала не о том, хватит ли желатина, а о том, что завтра надену то самое синее платье, которое висит в шкафу уже год.
Утро без грохота
Утро тридцать первого числа началось не со стука ножа по разделочной доске, а с тишины.
Я проснулась в десять. Солнце лениво ползло по обоям. Из кухни доносилось деликатное звяканье — Сережа искал завтрак.
Обычно в это время я уже металась бы между плитой и духовкой, с растрепанными волосами и пятном муки на щеке, шипя на домашних, чтобы не путались под ногами.
Я встала, не спеша приняла душ. Сделала маску для лица. Высушила волосы, уложив их мягкими волнами. Надела синее платье и даже надушилась.
Когда я вошла в кухню, муж стоял у открытого холодильника в позе мыслителя.
— Вер, я не понял, — он обернулся, и брови его поползли на лоб при виде моего парадного вида. — А где лотки? На балкон вынесла? Там же плюс сегодня, потечет всё.
Я нажала кнопку кофемашины. Густой аромат свежего кофе наполнил кухню, перебивая вчерашний запах вареного лука.
— Нет лотков, Сереж.
— В смысле? — он даже дверцу холодильника прикрыл. — Мыши съели?
— Ты же сам сказал: бульон не тот. Не наваристый. Чеснока мало, — я говорила спокойно, помешивая ложечкой сахар. — Я решила не позориться перед Петровыми и тетей Любой. Вылила.
В кухне повисла такая пауза, что стало слышно, как у соседей сверху работает телевизор. Сережа смотрел на меня так, будто я сообщила, что продала квартиру и ухожу в монастырь.
— Ты... вылила? Десять литров? Вер, ты в своем уме? А закусывать чем будем? А тетя Люба? Она же без твоего холодца Новый год не признает!
Он растерянно оглянулся на пустую плиту, где не шкворчало, не парило и не булькало.
— Сереж, не переживай. Я всё решила.
В этот момент в дверь позвонили.
Пицца вместо подвига
Курьер в яркой куртке протянул мне два объемных пакета. Из них пахло не майонезом и не вареной морковью. Пахло пряными травами, горячим тестом и пеперони.
Я выставила на стол три большие коробки с пиццей и огромный сет роллов.
— Это что? — Сережа брезгливо ткнул пальцем в коробку с надписью «Четыре сыра». — Пицца? На Новый год? Ты смеешься?
— А почему нет? — я села за стол и взяла кусок. Сыр аппетитно потянулся. — Горячее, вкусное. И главное — я не устала. Я выспалась, Сережа. У меня не болит спина. И у меня отличное настроение.
Муж постоял, переваривая информацию. Потом посмотрел на идеально чистую кухню. Потом на меня — спокойную, красивую, с бокалом сока в руке. Его привычный мир трещал по швам, но голод — не тетка.
Он сел. Вздохнул так тяжко, словно я заставила его есть сырую картошку, и взял кусок пиццы.
— Ну, мать... даешь. Сюрприз так сюрприз. Тетя Люба нас проклянет.
— Тетя Люба будет есть роллы с лососем, она их обожает, просто стесняется заказывать, — улыбнулась я. — Ешь. Это вкусно.
Через пять минут он уже уплетал второй кусок, забыв про свой гастрономический снобизм.
Самое вкусное блюдо
А вечером случилось маленькое чудо.
Гости, увидев на столе вместо привычных «тазиков» с оливье и горы тяжелого мяса аккуратные роллы, красивые нарезки и горячую пиццу, сначала замерли. А потом... выдохнули.
Вечер прошел легко. Никто не объелся до тяжести в животе. Я не бегала менять тарелки каждые полчаса, падая от усталости. Я сидела, смеялась, пила и слушала тосты.
И когда тетя Люба, осторожно пробуя ролл, вдруг сказала: «Господи, Верочка, какая же ты умница. А я ведь тоже этот холодец три дня варила, ноги теперь не ходят. Знала бы, что так можно, тоже заказала бы», — я посмотрела на мужа.
Он сидел довольный, сытый, в чистой рубашке. Поймал мой взгляд, подмигнул и шепнул:
— Ну ладно, вкусно. Признаю. Но в следующем году хоть оливье-то нарежь? Чисто для традиции.
Я улыбнулась. Оливье — это полчаса работы. Это я могу. А вот подвиг длиною в сутки ради фразы «не наваристый» — это, пожалуй, без меня.
Я посмотрела на свои руки. Они были идеальными. Впервые за много лет я встречала праздник не как уставшая кухарка, а как любимая женщина. И знаете что? Это было самое вкусное блюдо на столе.
А вы когда-нибудь устраивали такой «кухонный бунт»? Или считаете, что домашняя еда — это святое, и ради неё стоит потерпеть любую усталость?
Подписывайтесь, если тоже выбираете себя, а не плиту.
Вылить бульон — это круто. А что делать завтра?