— Проходите, проходите, не стесняйтесь! Обувь можно не снимать, тут все равно не убрано, невестка совсем хозяйство запустила. Вот, смотрите, коридор просторный, здесь шкаф-купе отлично встанет. А вот кухня — десять квадратов, мечта!
Я стояла в дверях собственной квартиры, держась за косяк, чтобы не упасть. Голова кружилась после очередной, четвертой по счету "химии". Во рту стоял тот самый тошнотворный металлический привкус, который не перебить ничем, даже мятной жвачкой. Я вернулась на два часа раньше — процедуру перенесли, и мне просто хотелось доползти до кровати и провалиться в спасительный сон.
А вместо тишины и покоя в моей прихожей топтался щуплый мужичок с папкой под мышкой, а моя свекровь, Галина Петровна, расписывала прелести моей квартиры, как заправский торговец на базаре.
— Галина Петровна? — мой голос прозвучал хрипло, как из бочки. — Что здесь происходит? Кто это?
Свекровь обернулась. На ее лице, густо напудренном, даже мускул не дрогнул. Ни тени смущения. Наоборот, в глазах мелькнуло раздражение, будто я — назойливая муха, мешающая важному делу.
— О, явилась, — вместо приветствия бросила она. — А мы тут с вашими активами разбираемся. Это Валерий Павлович, риелтор. Валерий, не обращайте внимания, это Ольга, пока еще хозяйка.
Риелтор смущенно кашлянул и попытался бочком протиснуться к выходу, но Галина Петровна ухватила его за рукав пиджака.
— Что значит «пока еще»? — я сделала шаг вперед. Ноги были ватными, но злость начинала подниматься горячей волной откуда-то из желудка, вытесняя тошноту.
— А то и значит, Оля! — свекровь уперла руки в боки. Ее пальто распахнулось, обдав меня запахом дешевых духов и жареных пирожков. — Надо оценить активы, мало ли что. Ты на себя в зеркало посмотри! Краше в гроб кладут. Зеленая вся, лысая под платком, одни глаза остались. Врачи что говорят? Прогнозы туманные? Вот именно. А у меня сын, у меня внуки будущие! Не дай бог, ты... того. И что? Квартира зависнет в наследстве, налоги, нотариусы... А так мы сейчас быстренько оценим, продадим, денежки на счет Игоречка положим, и пусть лежат. А тебя, если что, в хоспис хороший определим. Или к маме твоей в деревню. Там воздух свежий.
Я смотрела на нее и не верила ушам. Она говорила о моей смерти и продаже моего жилья так обыденно, словно речь шла о старом диване, который пора выкинуть на помойку.
— Игорь! — крикнула я, не сводя глаз со свекрови. — Игорь, выйди сюда!
Из комнаты, шаркая тапками, выплыл мой муж. На нем были растянутые домашние шорты и майка с пятном от кетчупа на животе. В руках он держал джойстик от приставки. Лицо у него было недовольное — я явно прервала важную битву.
— Ну чего ты орешь, Оль? — протянул он, почесывая бок. — Мама дело говорит. Мы просто цену узнаем. Чего ты завелась? Тебе волноваться вредно.
Я обвела взглядом свою квартиру. Квартиру, за которую я пахала десять лет без отпусков. Квартиру, ипотеку за которую я платила даже сейчас, работая удаленно в перерывах между капельницами. В коридоре валялись кроссовки Игоря — один у вешалки, другой посреди прохода. На тумбочке — гора рекламных буклетов и пустая банка из-под энергетика. Из кухни тянуло кислым — мусорное ведро, видимо, не выносили дня три.
Игорь не работал уже год. «Искал себя». То курсы тестировщика, то крипта, то просто «устал от офисного рабства». Я терпела. Любила. Думала: вот заболела, он поддержит, он станет опорой. А он стал... вот этим.
— Значит, вы меня уже похоронили? — тихо спросила я.
— Ой, да не драматизируй! — фыркнула Галина Петровна. — Мы реалисты. Квартира трешка, район хороший. Игорю одному столько не надо, да и коммуналку он не потянет. Продадим, купим ему студию, машину обновим, а остаток — на жизнь. Ты же эгоистка, Оля, всегда только о себе думала. А о муже кто подумает? Он молодой мужик, ему жить надо!
Риелтор, который все это время стоял, прижавшись к стене, вдруг подал голос:
— Извините, я, пожалуй, пойду. Я не знал, что собственник... э-э-э... против.
— Стоять! — рявкнула свекровь. — Никто никуда не пойдет! Она сейчас успокоится и документы подпишет. Доверенность генеральную оформим, и все дела. Игорек, скажи ей!
Игорь подошел ко мне и попытался положить руку на плечо. От него пахло несвежим потом и табаком — опять курил на балконе, хотя я просила этого не делать, меня тошнило от запаха дыма.
— Зай, ну правда. Мама хочет как лучше. Тебе тяжело за квартирой следить, уборка эта, платежки... Давай продадим? Деньги будут у меня, я тебе на лекарства выделять буду. Все честно.
«Выделять буду». На мои же лекарства. С моих же денег.
Внутри что-то щелкнуло. Громко, как выстрел. Точка кипения была пройдена. Жалость к себе, страх перед болезнью, слабость — все это сгорело в одну секунду в пламени дикой, неукротимой ярости.
Я выпрямилась. Сдернула с головы платок, обнажая лысый череп. Риелтор охнул и отвел глаза. Игорь поморщился.
— Вон, — сказала я. Не громко, но так, что в коридоре стало звеняще тихо.
— Что? — переспросила Галина Петровна, хлопая накладными ресницами.
— Вон из моей квартиры! — заорала я так, что горло обожгло. — Ты, стервятник с папкой, — марш отсюда, пока я полицию не вызвала! Считаю до трех! Раз!
Риелтор не стал ждать «два». Он пулей вылетел на лестничную клетку, даже не попрощавшись.
— Ты что творишь, истеричка?! — взвизгнула свекровь. — Мы же о тебе заботимся!
— Заботитесь?! — я шагнула к ней, и она, испугавшись моего взгляда, попятилась. — Вы делите шкуру неубитого медведя! Вы меня в гроб загоняете, чтобы бабки мои распилить! Игорь!
Муж вжался в стену.
— Оль, ты чего? У тебя гормоны...
— Чемодан! — рявкнула я. — Собирай свои манатки! Сейчас же!
— Куда? — он вытаращил глаза. — Оль, мы же женаты! Это совместно нажитое...
— Эта квартира куплена ДО брака! — чеканила я каждое слово. — Ипотека на МНЕ! Ты здесь никто! Приживалка! Паразит! Вон отсюда!
— Мама, скажи ей! — заныл Игорь, прячась за широкую спину Галины Петровны.
— Да как ты смеешь! — свекровь набрала в грудь воздуха. — Больная, ненормальная! Да кому ты нужна такая, лысая, убогая! Мой сын с тобой из жалости сидел!
Я схватила с тумбочки банку из-под энергетика и со всей силы швырнула ее в стену, прямо над головой Игоря. Банка с грохотом отскочила, оставив на обоях липкий след.
— Я сказала — собирайся! У тебя пять минут! Не соберешься — выкину в трусах на лестницу!
Игорь понял, что я не шучу. Он метнулся в комнату. Я слышала, как он судорожно сгребает вещи.
— Не забудь свою приставку! — крикнула я ему вслед. — И чтобы духу твоего здесь не было!
— Мы в суд подадим! — визжала Галина Петровна, стоя в дверях. — Мы тебя признаем недееспособной! Ты под наркотиками!
— Пошла вон! — я схватила ее за рукав пальто и с силой вытолкнула за порог. — Еще раз увижу тебя возле своего дома — спущу с лестницы! Я сейчас терять нечего, я, по вашим словам, все равно покойница! Так хоть посижу за хулиганство с удовольствием!
Свекровь, споткнувшись о коврик, вывалилась на площадку.
Игорь выбежал из комнаты с рюкзаком, из которого торчали провода и носки. Он попытался натянуть кроссовки, прыгая на одной ноге.
— Оля, ты совершаешь ошибку! Кто тебе стакан воды подаст?
— Уж точно не ты! Ты мне этот стакан продашь за мою же квартиру! Вали к мамочке! Пусть она тебя кормит!
Я вытолкала его в спину. Он чуть не упал на мать.
— Ключи! — потребовала я.
— Не дам! — огрызнулся он.
Я выхватила у него из рук рюкзак и перевернула его. На пол посыпались трусы, джойстики, зарядки. Связка ключей звякнула о плитку. Я наступила на нее ногой.
— Забирай свое барахло и проваливай!
Я пнула его кроссовок, который валялся в коридоре, в сторону лестницы.
Они стояли на площадке — растрепанная, красная от злости свекровь и жалкий, растерянный Игорь, собирающий с грязного пола свои носки.
— Будь ты проклята! — прошипела Галина Петровна.
— И вам не хворать! — ответила я и с наслаждением захлопнула тяжелую металлическую дверь.
Щелкнул замок. Потом второй. Потом ночная задвижка.
Я прислонилась спиной к двери и медленно сползла на пол? Нет. Я не сползла. Я стояла ровно, расправив плечи. Головокружение прошло. Тошнота отступила.
В квартире было тихо. Не гудела приставка. Не бубнил телевизор. Не слышно было шарканья тапок и вечного нытья.
Я прошла на кухню. Открыла окно настежь. Морозный воздух ворвался в помещение, выдувая запах «Красной Москвы» и прокисшего мусора.
Я взяла мусорный пакет, завязала его и выставила за дверь, прямо к лифту. Пусть забирают, если хотят.
Потом я достала телефон. Нашла номер службы доставки.
— Здравствуйте. Можно мне пиццу? Самую большую. С морепродуктами. И десерт. И чай зеленый, хороший.
Пока ехала доставка, я приняла душ. Смыла с себя этот день, эту грязь, это предательство. Я смотрела на себя в зеркало. Лысая? Да. Худая? Да. Но глаза... В них больше не было страха. В них горел огонь.
Они хотели меня похоронить? Не дождутся. Я выживу. Назло им всем. Я вылечусь, сделаю ремонт, продам эту квартиру и куплю домик у моря. И буду жить там одна, или с котом, или с кем захочу. Но никогда, никогда больше в моей жизни не будет людей, которые оценивают меня как актив.
Курьер привез пиццу. Я села за чистый стол, включила любимую музыку. Было вкусно. Было спокойно.
На телефон пришло сообщение от Игоря: «Оль, ну ты чего? Мама давление меряет, ей плохо. Пусти переночевать, мне идти некуда».
Я усмехнулась и нажала кнопку «Заблокировать». Затем нашла номер Галины Петровны и сделала то же самое.
Я налила себе горячего чая. Пар поднимался от кружки, согревая лицо. Я жива. Я свободна. И это — самый главный актив, который у меня есть.
А вы бы смогли простить мужа и свекровь в такой ситуации, списав все на «заботу» и сложные обстоятельства? Или такие люди не заслуживают второго шанса? Жду вашего мнения в комментариях!