Тишина того воскресного утра была хрупкой и сладкой, как глазурь на только что испеченном круассане. Зина, закутавшись в мягкий плед, с наслаждением потягивала кофе, глядя, как за окном медленно просыпается город. Максим, ее муж, что-то напевал себе под нос, возясь с тостером. В их квартире, выстраданной ипотекой за десять лет, пахло покоем, безопасностью и свежей выпечкой.
Звяканье ключа в замке прозвучало как выстрел.
Они замерли, переглянувшись. У них не было привычки давать ключи кому бы то ни было. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стопку аккуратно сложенных журналов, и они веером рассыпались по полу.
На пороге стояла мать Зины, Людмила Петровна. За ее спиной маячили две мужские фигуры с огромными, потертыми чемоданами.
— Ну, встречайте! — звонко провозгласила Людмила Петровна, словно она была Дедом Морозом с мешком подарков, а не непрошеной гостьей в семь утра. — Не стойте как истуканы! Помогите Василию с вещами, Максим, чего уставился?
Василий, новый муж матери, коренастый мужчина с цепким взглядом, без лишних слов протолкнул свой чемодан в прихожую, задев ножкой тумбочку. Его взрослый сын, Игорь, высокий парень в наушниках, лениво оглядел пространство, прошел в гостиную и, не снимая массивных кроссовок, упал на диван, заняв его целиком.
— Мама, что происходит? — выдавила из себя Зина, чувствуя, как сладкий вкус покоя сменяется привкусом медной монеты во рту.
— Что, что, — отмахнулась мать, снимая пальто и вешая его на вешалку Зины, слегка помяв рукав. — Решили пожить у вас немного. Пока свою жилплощадь не подыщем. Ты же не против, доча? Мы же семья.
Последняя фраза повисла в воздухе не вопросом, а утверждением, железобетонным и не терпящим возражений.
Максим молча наблюдал, как по светлому ламинату, за который они так боролись с предыдущими хозяевами, поползли грязные следы от уличной обуви Василия. Его лицо стало каменным.
— Людмила Петровна, надо было предупредить, — тихо, но твердо сказал он. — Мы могли бы как-то подготовиться.
— Да что там готовить-то! — засмеялся Василий, уже открывая шкаф в прихожей в поисках свободного крючка. — В тесноте, да не в обиде! Как в старые добрые времена.
Игорь, тем временем, снял наушники и, развалившись, уставился на игровой компьютер Максима в углу.
— О, а это мощная машинка? — спросил он, не скрывая интереса. — Для моих стримов в самый раз. Думаю, надолго меня тут хватит.
Фраза «надолго меня тут хватит» прозвучала так естественно и бесцеремонно, будто он только что купил эту квартиру, а не ввалился в нее десять минут назад.
Зина почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она посмотрела на мать, ища поддержки, какого-то знака, что это шутка. Но Людмила Петровна уже хозяйственно перекладывала продукты в их холодильнике, освобождая полку для своих запасов.
— Мама, — начала Зина, и голос ее дрогнул. — Вы не могли… мы не обсуждали… неделю, максимум. Просто неделю, ладно?
— Конечно, конечно, доченька, неделю, — безразлично согласилась мать, не оборачиваясь. — Что у вас на завтрак? Я Василия покормить должна, он с дороги.
Максим молча развернулся и ушел на кухню. Зина услышала, как он с силой поставил на стол чашку. Звук был похож на хлопок захлопывающейся ловушки.
Василий, пройдя в гостиную, одобрительно похлопал по спинке нового кресла.
— А мебель у вас неплохая, — заметил он, как эксперт. — Но диван, я смотрю, стоит неудобно. Надо бы его к окну передвинуть, света больше будет. Мы с Игорем потом поможем.
Он уже расставлял мебель. В их доме.
Зина обхватила себя руками, пытаясь согреться. Ее крепость, ее тихая гавань, только что пахнувшая кофе и счастьем, была взята штурмом за пять минут. И штурмовики, расположившись на диване и на кухне, даже не понимали, что произошло что-то из ряда вон выходящее. Для них это было просто возвращением домой. В чужой дом.
Она посмотрела на следы грязи на полу, на чужое пальто на своей вешалке, на Игоря, уставившегося в ее телевизор, и поняла, что неделя — это самая оптимистичная и наивная ложь, которую она сама себе только что сказала.
Началось.
Тишина не вернулась и на следующее утро. Ее место заняли другие звуки. Из комнаты, которая была кабинетом Максима, а теперь превратилась в пристанище Игоря, доносились приглушенные, но навязчивые звуки компьютерной стрельбы и его бормотание в микрофон. Из ванной комнаты гремел чужой баритон Василия, распевавшего под душем советские шлягеры. А из кухни доносился звон посуды и властный голос Людмилы Петровны.
Зина, выйдя из спальни с тюбиком своей дорогой ночной сыворотки в руках, застыла на пороге ванной. Тюбик был полупуст и липкий на ощупь. На раковине валялась чужая мужская бритва, а ее зубная щетка, стоявшая в стакане, была сдвинута, чтобы освободить место для еще двух. Воздух был густым от стойкого запаха дешевого одеколона, которым, видимо, щедро пользовался Василий.
Она молча вернулась в спальню, поставила тюбик на тумбочку и закрыла глаза, делая глубокий вдох. Это мелочь. Просто неудобство.
На кухне царила Людмила Петровна. Кастрюли, в которых Зина обычно варила кофе или гречку, теперь бурлили жирным борщом. На столе, застеленном чужим, клетчатым клеенчатым скатертью, уже стояла тарелка с объедками и чашка из любимого сервиза Зины — того, с нежными васильками, который она берегла для особых случаев. В чашке темнел след от крепкого чая.
— А, дочка, проснулась! — мать обернулась, помешивая что-то в сковороде. — Масло сливочное у вас где? Надо яичницу Василию сделать, мужчина должен плотно завтракать.
— В дверце холодильника, мама, — автоматически ответила Зина, глядя на свою чашку.
Она подошла к холодильнику, чтобы взять йогурт. Тот самый, греческий, без сахара, который она заказывала в фермерском магазине. Его не было на привычной полке. Методично просмотрев все полки, Зина поняла — йогурта нет. Зато появились палки колбасы с яркими этикетками, плавленые сырки в фольге и банка с непонятными солеными овощами.
— Йогурт… куда-то делся, — тихо сказала Зина.
— А, это который в белой баночке? — отозвалась мать, не отрываясь от сковороды. — Василий скушал еще вчера вечером. Говорит, кефир какой-то невкусный, кислятина. Зато твой сырок «Дружба» он одобрил. Купи еще.
В груди у Зины что-то екнуло, мелкое и обидное. Она потянулась к хлебнице, где обычно лежали зерновые хлебцы. Вместо них там покоилась половинка батона, уже заметно зачерствевшая.
В это время в кухню вошел Максим. Он молча кивнул Людмиле Петровне, взял чашку и подошел к кофемашине — их совместной, выбранной с таким трудом. На панели горел красный индикатор «Ошибка».
— Не жужжит твоя игрушка, — прокомментировал с порога Василий, появляясь за спиной Максима в растянутой майке. — Я вчера кофе пытался сварить, а она плюнула и замолчала. Надо по-простому, в турке. Или растворимого купить, чего заморачиваться-то.
Максим сжал челюсть, но ничего не ответил. Он просто поставил чашку в раковину и вышел из кухни, бросив на Зину короткий, но красноречивый взгляд: «Я же говорил».
Обеденный стол превратился в поле битвы за территории. Василий рассуждал о политике, громко чавкая. Игорь, уткнувшись в телефон, периодически фыркал и что-то комментировал вслух. Людмила Петровна без устали подкладывала еду «мужчинам». Зина сидела, сжимая колени под столом, и чувствовала себя чужой на своем собственном стуле.
— Значит, так, — Василий отложил ложку и обвел взглядом стол, будто совещание акционеров. — Надо тут кое-что подправить. Полку в прихожей перевесить, она криво висит. И дверь в туалет скрипит. Я сегодня куплю масленку, подумаю, как это исправить. У вас инструмент-то есть? Дрель, отвертки?
— Есть, — глухо ответил Максим, глядя в тарелку.
— То-то, а то выглянул на балкон — а там хлам стоит. Старые ящики какие-то. Надо все это выкинуть, воздуху больше будет.
— Это мои инструменты и материалы для моделизма, — сказал Максим, и в его голосе впервые прозвучали нотки холодной стальности. — Их не трогать.
Наступила короткая пауза. Василий пожал плечами.
— Ну, как знаешь. Место, впрочем, все равно зря пропадает.
После обеда Зина, пытаясь вернуть себе хоть крупицу контроля, решила помыть посуду. Но раковина была завалена чужими тарелками и сковородками, измазанными засохшим жиром. Она вздохнула и принялась за дело.
Через час, вытирая руки, она зашла в гостиную. Василий развалился в кресле ее мужа, смотрел телевизор, громко включенный на какой-то ток-шоу. Пульт лежал у него на животе. Игоря не было слышно — он снова заперся в комнате. Максим пропал — Зина думала, что он на балконе со своими моделями, но балкон был пуст.
И тогда она, наконец, не выдержала. Ощущение чужеродности, захватившее ее дом, переполнило чашу. Она прошла на кухню, где мать заваривала очередной чай.
— Мама, нам нужно поговорить.
— Говори, дочка, я слушаю. Только погоди, сахар забыла.
— Мама, хватит! — голос Зины сорвался, звонко прозвучав в тишине кухни. Василий в гостиной прибавил громкость телевизора. — Это невыносимо! Вы используете мою косметику, едите мою еду, не спросив, занимаете все пространство! Это мой дом!
Людмила Петровна медленно повернулась к ней. В ее глазах не было ни раскаяния, ни даже удивления. Было спокойное, почти преподавательское недоумение.
— Что ты разоралась-то из-за какого-то йогурта? — сказала она ровным тоном. — Я тебя растила, пеленки твои стирала, за тобой ухаживала, когда ты с ангиной лежала. А ты из-за баночки какого-то кефира скандалишь? Не красиво, Зина.
— Это не в йогурте дело! — чуть не плача, воскликнула Зина. — Вы не считаетесь ни с чем! Ни со мной, ни с Максимом! Вы ведете себя как хозяева!
— А мы и есть семья! — повысила голос мать. — Что тут твое, что мое? Все общее. А твое — это, выходит, уже не мое? Я же с тобой не считалась никогда! Я же тебе жизнь дала! И все, что у тебя есть, — она сделала широкий жест рукой, будто включая в эту категорию и квартиру, — это все в какой-то степени тоже мое, доченька. Я же с тобой не считала.
Зина отшатнулась, словно от удара. Эти слова, произнесенные с такой леденящей, искренней убежденностью, обезоружили ее больше, чем крик. Это была не бытовая ссора. Это было столкновение двух несовместимых вселенных: в одной существовали границы, личное пространство и право на собственную жизнь, а в другой — все было общим, стиралось и растворялось в понятии «семья», где у старших были вечные и неоспоримые права на все, что принадлежало младшим.
Она не нашлась, что ответить. Она просто развернулась и вышла из кухни, чувствуя, как по щекам катятся предательские горячие слезы. В гостиной Василий, не отрываясь от экрана, сказал:
— Успокой ее, Люда. Нервы что-то у дочки не в порядке. Надо травяного чаю попить.
Зина закрылась в спальне. Через некоторое время пришел Максим. Он сел на край кровати и молча положил руку ей на плечо.
— Я слышал, — тихо сказал он.
— И что? — спросила Зина, не открывая лицо. — Что будем делать?
Он вздохнул. Этот вздох сказал больше слов. В нем была усталость, бессилие и желание не раскачивать лодку.
— Потерпим неделю, как и договаривались. Они же ищут жилье. Просто… просто не заводись. Это же твоя мама.
Зина резко села на кровати.
— А если они не найдут за неделю? Ты слышал, что она сказала? Что все, что у меня есть, — это и ее тоже! Ты понимаешь, что это значит?
— Она просто расстроилась, гиперболизировала, — неуверенно сказал Максим, но в его глазах мелькнула тревога. Тень той же мысли.
За дверью послышался сдавленный смех Игоря и грохот отодвигаемого стула. Кто-то громко спускал воду в унитазе. Их крепость гудела, как потревоженный улей, и каждый звук был чужим. Неделя вдруг показалась Зине вечностью. И в глубине души, там, где рождаются самые нехорошие предчувствия, шевельнулся холодный, цепкий страх: а вдруг они и не собираются искать ничего? Вдруг они уже нашли?
Следующие дни растягивались в одно унылое, унизительное полотно. Каждое утро начиналось с одних и тех же звуков: храпа за стенкой, хлопанья холодильника, громких разговоров о том, «чего бы такого съесть». Косметика Зины исчезла с полок в ванной, будто ее и не было. Любимая кружка теперь прочно обосновалась на тумбочке возле кресла Василия. Однажды вечером Зина, ища пачку дорогого итальянского кофе, обнаружила ее почти пустой, а рядом — банку дешевого растворимого суррогата с открученной крышкой.
Максим все больше замыкался в себе. Он приходил с работы позже обычного, а дома молча ужинал и уходил на балкон, к своим моделям, или закрывался в спальне с ноутбуком. Его молчаливое отступление было хуже ссоры — оно означало капитуляцию.
Зина чувствовала, как ее собственное «я», ее личность, медленно стирается, как рисунок на песке под набегающими волнами чужих привычек и претензий. Она ловила на себе взгляд Василия — оценивающий, хозяйский. Слышала, как Игорь в перерыве между стримами говорил по телефону: «Да, нормально устроился, на халяву. Не знаю, насколько… Посмотрим». Каждое такое слово впивалось в сознание занозой.
Она пыталась говорить с матерью снова, но наталкивалась на глухую, непробиваемую стену. «Ты стала жадной», «Ты нас не уважаешь», «Мы тебе жизнь дали, а ты нам угла пожалеть не можешь». Диалог был невозможен. Они говорили на разных языках.
Кульминацией стал субботний вечер. Зина, вымотанная неделей, мечтала лишь о тишине и ванне. Но, выйдя из спальни, она увидела в гостиной Игоря, Василия и двух его новых знакомых — таких же шумных и бесцеремонных. На столе стояли пивные бутылки, пахло табачным дымом, хотя курить в доме было строжайшим табу. Пепел стряхивали в ее керамическую пепельницу, подаренную подругой из поездки, которую она использовала как соусницу.
— Зина! Привет! — крикнул Василий, явно навеселе. — Присоединяйся! Мы тут мир обсуждаем!
Она промолчала, прошла на кухню. Там мать мыла гору посуды, оставшейся после «скромного» ужина гостей.
— Мама, ты видишь, что происходит? У нас тут уже пивбар? Ты обещала поговорить с Василием!
Людмила Петровна с раздражением шлепнула губкой по тарелке.
— Ой, отстань ты со своими придирками! Мужчины немного расслабились. Он новый круг общения заводит, это хорошо! Тебе надо радоваться, что в доме мужская энергия появилась, а не ныть как сучка!
Зина отшатнулась, словно от пощечины. В ее глазах потемнело. Она больше ничего не сказала. Просто повернулась, оделась и вышла из квартиры, хлопнув дверью. Ей нужно было вырваться. Из этого ада, из этого кошмара, который когда-то был ее домом.
Она бродила по темным улицам, не чувствуя холода. Слезы катились по щекам сами, тихо и безостановочно. Она оказалась в пустом сквере, села на холодную лавочку и, наконец, дала волю рыданиям. Отчаяние, злость, чувство предательства и полнейшей беспомощности — все смешалось в один ком, стоявший в горле.
Вдруг рядом с ней мягко чирикнул телефон. Это было сообщение от Ольги, ее старой подруги, с которой они вместе учились, но последнее время редко виделись. Ольга работала юристом в сфере жилищного права.
«Привет! Видела тебя сегодня днем у метро, ты такая грустная шла. Все в порядке?»
Зина посмотрела на эти слова, и в ней что-ко сломалось. Она не стала писать. Она набрала номер.
— Оль, привет… — ее голос предательски дрогнул.
— Зинка? Что случилось? Ты плачешь?
— Я… я не знаю, что делать, — выдохнула Зина, и слова, сдерживаемые всю неделю, хлынули наружу. Она рассказала все. О вторжении, о чемоданах, о косметике и йогурте, о пивном вечере, о следах грязи на полу. О словах матери: «Все твое — это и мое». О молчании Максима. О чувстве, что ее собственный дом больше ей не принадлежит.
Ольга слушала молча, не перебивая. Когда Зина замолчала, всхлипывая в трубку, раздался ее спокойный, профессиональный голос:
— Дыши, Зина. Глубоко. Теперь слушай меня внимательно. Квартира приватизирована? Доли есть у кого-то еще?
— Нет, — прошептала Зина, вытирая лицо. — Она только моя. Ипотека на меня оформлена, я ее одна и выплачиваю. Максим просто прописан, но собственник — я.
На другом конце провода будто выдохнули с облегчением.
— Отлично. Это ключевой момент. Теперь запомни раз и навсегда: с юридической точки зрения, твоя мать, ее новый муж и его сын — никто. Они не собственники. Они не наниматели. Они даже не временные жильцы по договору. Они — просто лица, которым ты, как собственник, на данный момент разрешаешь проживание. Фактически — непрошеные гости.
— Но они живут! Они ведут себя как хозяева! — вырвалось у Зины.
— Поведение и право — разные вещи, — холодно парировала Ольга. — Представь, что к тебе в припаркованную машину сели посторонние люди и отказались выходить. Ты что, будешь с ними ездить? Нет. Ты вызовешь полицию. Твоя квартира — это та же машина. Ты — собственник и водитель. А они — те самые пассажиры, которых ты не приглашала. Ты имеешь полное право потребовать, чтобы они покинули твое имущество.
В голове у Зины что-то щелкнуло. Простая, железобетонная аналогия. Она никогда не думала об этом так.
— Но… мама… она же говорит про семью, про то, что все общее… — слабо попыталась возразить Зина, все еще находясь во власти внушенного чувства вины.
— Зина, — голос Ольги стал тверже. — Твоя мама оперирует понятиями из другой правовой и жизненной реальности. Там, может, и было «все общее». Но здесь и сейчас действует Гражданский кодекс. И в нем черным по белому написано: право собственности охраняется законом. Собственник вправе истребовать свое имущество из чужого незаконного владения. Их проживание в твоей квартире без твоего согласия — это и есть незаконное владение. Пусть даже ты молчаливо соглашалась первую неделю. Согласие можно отозвать. В любой момент.
В груди у Зины зародилось новое, незнакомое чувство. Оно было острым и холодным, как лезвие. Не надежда даже. Скорее, осознание силы. Ощущение почвы под ногами там, где раньше была лишь трясина манипуляций.
— Что… что мне делать? — спросила она уже другим, более собранным голосом.
— Для начала — перестать себя винить. Ты не жадная, ты не плохая дочь. Ты защищаешь свое законное имущество, которое заработала и за которое отвечаешь. Завтра, если хочешь, встречаемся. Я все подробно разъясню, расскажу про алгоритм действий. Но главное, что тебе нужно усвоить уже сейчас: ты — хозяйка. Они — гости. И право решать, сколько гостям оставаться, всегда остается за хозяйкой. Понимаешь?
— Понимаю, — тихо, но четко сказала Зина. Она выпрямилась на холодной лавочке. Слезы высохли. Вместо беспомощности в глазах появился непривычный блеск решимости. — Давай встретимся. Завтра. Мне нужен план.
Они договорились о времени и месте. Зина положила телефон в карман и подняла голову. Ночное небо, казавшееся минуту назад давящим и враждебным, теперь было просто небом. Высоким и холодным. Таким же, как и новая правда, которую она только что узнала.
Она шла домой медленным, твердым шагом. Мысли, прежде хаотичные и панические, теперь выстраивались в четкую линию. «Непрошеные гости». «Право собственности». «Я — хозяйка».
Входя в подъезд, она уже знала, что завтра все изменится. Страх никуда не делся, он сидел глубоко внутри, сжимаясь холодным комком. Но теперь рядом с ним появился другой, незнакомый союзник — знание. И знание, как оказалось, было сильнее страха.
Она открыла дверь своей квартиры. Оттуда, как и всегда, несся грохот телевизора и громкий смех. Но теперь этот шум не воспринимался как победный марш захватчиков. Он был просто шумом. Фоновым звуком в ее собственности. Зина сняла пальто и аккуратно повесила его в шкаф, сдвинув в сторону чужое пальто Василия.
Завтра, думала она, глядя на приоткрытую дверь гостиной, где мелькали тени, завтра все будет по-другому. Она не знала, как именно, но чувствовала — точка невозврата пройдена. Не в тот момент, когда они вошли с чемоданами. А в тот, когда она вышла на улицу и позвонила подруге. Она сделала первый шаг к тому, чтобы вернуть себе свой дом. И назад пути не было.
Встреча с Ольгой в уютной, тихой кофейне на следующий день стала для Зины последним уроком перед решающим сражением. Подруга, с деловым видом разложив перед собой блокнот, объясняла все четко, без эмоций, как инструкцию по обезвреживанию бомбы.
— Ты должна понимать разницу между моралью и правом, — говорила Ольга, попивая латте. — Морально тебя, конечно, будут клеймить. Но юридически ты чиста как слеза. Ты дала им временное пристанище, они этим злоупотребили. Твое право — требовать освобождения помещения. Без оглядки на родственные связи. Они на эти связи первыми и наплевали, когда твои границы нарушили.
Она вручила Зине листок с тезисами — короткими, ясными фразами, которые нужно было произнести. Не вступать в пререкания, не оправдываться, не поддаваться на провокации. Просто констатировать факты и озвучивать решение.
— Три дня — это более чем достаточно, — сказала Ольга. — И запомни главное: в этот момент ты не дочь. Ты — собственник, ведущий переговоры с нарушителями. Включи эту роль, как актриса.
Весь оставшийся день Зина репетировала эти фразы про себя. Она говорила их, глядя в зеркало в ванной, пока в квартире гремел дневной сериал. Она повторяла их, моя посуду, которую снова оставили после себя «гости». Каждое слово должно было стать кирпичиком в стене ее новой решимости.
Ключевым был разговор с Максимом. Она дождалась, пока они легли в кровать, и в темноте, глядя в потолок, сказала тихо, но твердо:
— Макс, завтра я прошу их съехать. У них будет три дня. Я не могу больше.
Он долго молчал. В тишине было слышно, как за стеной Игорь что-то кричит в микрофон.
— Ты уверена? — наконец спросил он. — Это же мать. Окончательно поссоришься.
— Мы уже поссорились, — отрезала Зина. — Она поссорилась со мной, когда назвала меня сучкой. Я просто оформляю этот разрыв юридически. Я хочу вернуть наш дом. Наш, Максим. Ты помнишь, каким он был? Ты еще хочешь, чтобы он таким был?
Она повернулась к нему, и в свете уличного фонаря, падающем сквозь щель в шторах, увидела его лицо — усталое, изможденное. Он смотрел на нее, и в его глазах медленно, с трудом, но гасла та покорная апатия, в которой он существовал все эти дни. Он кивнул, один раз, коротко.
— Да. Хочу. Ладно. Я буду рядом.
Этих слов было достаточно.
Она выбрала время после ужина, когда все собирались в гостиной. Людмила Петровна вязала, Василий смотрел новости, Игорь листал что-то в телефоне, развалившись на диване. Максим стоял у балконной двери, опираясь о косяк, его поза была неестественно прямой.
Зина вошла в центр комнаты, почувствовав, как коленки слегка дрожат. Она сделала глубокий вдох, представив холодный, профессиональный голос Ольги.
— Мне нужно ваше внимание. Всех, — начала она, и голос, к ее удивлению, не дрогнул.
Людмила Петровна подняла глаза от вязания, Василий прибавил громкость на пульте, но не выключил телевизор.
— Я решила, — продолжила Зина, глядя не на мать, а куда-то в пространство между ней и Василием. — Вам необходимо съехать. У вас есть три дня — до вечера среды — чтобы найти другой вариант и освободить мою квартиру.
Наступила гробовая тишина. Даже телевизор будто притих. Потом Василий фыркнул.
— Ты о чем, Зина? Шутишь что ли?
— Я не шучу. Вы живете здесь уже больше недели, вы нарушаете наш быт и не считаетесь с нашими правилами. Это мой дом. Я хочу вернуть себе свою жизнь. Три дня — с понедельника по среду.
Людмила Петровна медленно положила вязание на колени. Лицо ее стало каменным.
— Повтори, дочь, что ты сказала? — ее голос был тихим и страшным.
— Вы съезжаете в среду вечером. Это мое окончательное решение.
Тут взорвалась мать. Она вскочила, и клубок шерсти покатился по полу.
— Да как ты смеешь?! — закричала она, и ее голос сорвался на визг. — Я тебя рожала в муках! Я на тебя всю жизнь положила! А ты меня, родную мать, на улицу выставить хочешь?! Из-за чего? Из-за того, что Василий чашку не там поставил? Ты бесчувственная эгоистка! Тварью стала!
Зина, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, усилием воли удерживала на лице маску бесстрастия. Она следовала инструкции: не реагировать на оскорбления.
— Речь не о чашке, мама. Речь о неуважении к моему дому, ко мне и к моему мужу. Вы поселились здесь без спроса, вы распоряжаетесь чужими вещами, вы игнорируете наши просьбы. Я больше не намерена это терпеть.
— Какое еще неуважение?! — рявкнул Василий, поднимаясь с кресла. Он казался вдруг больше и массивнее. — Я здесь столько уже сделал! Полку поправил, дверь смазал! Я тут, можно сказать, хозяином стал! Я с твоей матерью, значит, я здесь главный! Решать будешь не ты, а мы — где нам жить!
Максим, до этого молчавший, оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперед, встав рядом с Зиной.
— Главный здесь только собственник, Василий. Собственник — Зина. И ее слово — закон. Тем более что ни полку, ни дверь мы тебя просить чинить не давали.
Василий обернулся к нему, его лицо покраснело от злости.
— А ты, молчун, рот раскрыл? Мужик ты или нет? Женскую юбку держишься!
— Я держусь своей семьи и своего дома, — холодно парировал Максим. — И поддерживаю решение жены. Три дня. Среду ставим на ящики.
Игорь, все это время молча наблюдавший, наконец оторвался от телефона. Он лениво поднялся с дивана, взял со стола пачку сигарет и, глядя на Зину с плохо скрываемым презрением, сказал:
— Задолбали со своей халупой. Думали, нормально пристроились. Ну, фиг с вами. Найдем, где получше.
— Молчи, Игорь! — огрызнулся на него Василий, но в его окрике было больше паники, чем злости. План, каким бы он ни был, давал трещину.
Людмила Петровна не обращала внимания ни на кого, кроме дочери. Она подошла к ней вплотную, и Зина почувствовала запах ее знакомого одеколона и чего-то горького, злого.
— Хорошо, — прошипела мать, и в ее глазах стояли настоящие, неистовые слезы обиды и ненависти. — Хорошо, дочь. Мы уедем. Мы уедем с твоего гостеприимного порога. Но запомни. Запомни навсегда. У тебя больше нет матери. Ты для меня умерла. Я тебя рожала, я тебя растила, а ты… ты меня на улицу. Чтоб тебе пусто было в этом твоем доме! Чтоб ты так же осталась одна, когда придет время!
Она выкрикнула последние слова, повернулась и, рыдая, выбежала в коридор, хлопнув дверью в свою — нет, в гостевую комнату.
Василий, постояв в растерянности, бросил на Зину и Максима злобный взгляд.
— Довольны? Ну, держитесь теперь. — И он последовал за женой.
Игорь лишь пожал плечами, сунул пачку в карман и неторопливо пошел к своей комнате, бросив на прощание:
— Предупрежу, на выходные меня не будет. Уеду к друзьям. Так что не дергайте.
В гостиной воцарилась тишина, звонкая и напряженная. Телевизор продолжал показывать какую-то рекламу. Зина стояла, не двигаясь, словно все силы ушли на тот монолог. Дрожь, которую она сдерживала, теперь вырвалась наружу, ее стало бить мелкой дрожью.
Максим обнял ее за плечи, притянул к себе.
— Все, — прошептал он. — Сказала. Молодец.
— Она сказала, что у меня больше нет матери, — тихо произнесла Зина, уткнувшись лицом в его плечо. Голос ее был пустым, без слез.
— Она сказала это в гневе. Она одумается.
Но Зина знала — нет. Не одумается. Эти слова, «ты для меня умерла», были произнесены с такой леденящей, окончательной интонацией, что в них нельзя было не поверить. Это был приговор. Разрыв кровных уз, который теперь висел между ними тяжелым, невидимым занавесом.
Она сделала то, что должна была сделать. Она защитила свой дом. Но победа пахла пеплом и горечью. Она отвоевала стены, пол и потолок, но в этой битве навсегда потеряла что-то другое, что когда-то, в далеком детстве, тоже было ее домом.
Три дня. Теперь нужно было просто продержаться три дня. Но глядя на закрытую дверь комнаты, за которой слышались приглушенные, но яростные голоса матери и Василия, Зина понимала — эти три дня могут оказаться самыми долгими в ее жизни. Война не закончилась. Она только вступила в новую, еще более непредсказуемую фазу.
Три дня, о которых говорила Зина, проживались в двух параллельных реальностях. Официально, на поверхности, в квартире воцарилось ледяное перемирие. Людмила Петровна не разговаривала с дочерью, отворачивалась при встрече в коридоре. Василий перестал давать советы по перестановке мебели, но его молчание было красноречивее любых слов — он смотрел на Зину и Максима тяжелым, недобрым взглядом, в котором читалось ожидание. Игорь и вовсе исчез в пятницу, как и обещал, хлопнув дверью. Его комната стояла открытой, заваленной одеждой и пустыми банками от энергетиков.
Но под этой тонкой коркой формальности кипела другая жизнь. Зина ловила обрывки разговоров за закрытой дверью гостевой комнаты — неясный гул, в котором проскальзывали слова «права», «прописка», «не выгонят». Она видела, как Василий куда-то усиленно звонил по телефону, выходя на балкон, и говорил тихо, но оживленно. Однажды вечером он вернулся с каким-то знакомым, крепким мужчиной в спортивном костюме, и они вдвоем удалились в комнату, плотно прикрыв дверь. Максим, встревоженный, хотел было вмешаться, но Зина остановила его.
— Пусть. Главное — среда. Если к вечеру среды они не уйдут, мы вызываем полицию. Так сказала Ольга. Все по плану.
Но план, как выяснилось в среду вечером, столкнулся с непредвиденным препятствием.
Родственники не собирали вещи. Они не демонстративно сидели на чемоданах. Они просто жили, как и раньше. В восемь вечера Зина, сжав в руке распечатку с выдержками из Жилищного кодекса, которую дала Ольга, набрала номер полиции. Ее голос дрожал, но она четко изложила суть: в ее квартире находятся лица, отказывающиеся добровольно покинуть жилое помещение, собственником которого она является.
Дежурный экипаж прибыл быстро. Два полицейских, молодой и более старший, с усталыми лицами, вошли в квартиру. Зина, нервно теребя распечатку, начала объяснять ситуацию. Людмила Петровна и Василий вышли из своей комнаты. Мать тут же включила роль глубоко оскорбленной, несчастной женщины.
— Офицеры, что же это творится! — начала она, и в голосе ее задрожали слезы. — Родная дочь, кровь от крови, выгоняет на улицу меня, старую больную женщину, и моего мужа! Куда мы пойдем? Нам негде жить! Мы прописаны-то в другом городе, а тут временно остановились у доченьки, и вот…
— Они живут здесь без моего согласия! — перебила ее Зина, показывая документы на квартиру. — Вот свидетельство о праве собственности. Я разрешила пожить несколько дней, они злоупотребили, я потребовала освободить помещение. Они отказываются.
Старший полицейский, участковый уполномоченный с нашивкой «Иванов», вздохнул, видавший виды. Он попросил у всех документы. Изучил свидетельство Зины. Потом повернулся к Василию.
— А вы где зарегистрированы? Фактически проживаете здесь?
Василий, не торопясь, достал из внутреннего кармана пиджака паспорт и протянул его полицейскому вместе с каким-то дополнительным листком.
— Мы с супругой, конечно, в гостях у дочки. Но как законопослушные граждане, оформили временную регистрацию по месту пребывания. Вот, пожалуйста. Чтобы все было по закону.
Зина похолодела. Она вытаращила глаза на этот листок — бланк установленной формы, с печатью и подписью какого-то паспортиста. В графе «принимающая сторона» стояла ее фамилия и адрес. Ее мир, только что выстроенный на твердой почве права, дал трещину.
— Как… Как вы это сделали? — прошептала она. — Без моего паспорта, без моего заявления?
— А зачем тебе беспокоиться, доченька? — сладко произнесла Людмила Петровна, и в ее глазах блеснул торжествующий огонек. — Мы же не чужие. Я, как мать, оформила все сама. У меня ведь есть твои документы, копии. Помнишь, когда ты на работу устраивалась, я для тебя ксерокопии делала? Вот и пригодились. Чтобы все было честно.
Это была ловкость рук и наглость, граничащая с гениальностью. Они использовали старые копии ее паспорта, которые мать хранила у себя.
Участковый Иванов внимательно посмотрел на свидетельство о собственности, потом на бланк временной регистрации. Он снова тяжело вздохнул, уже с оттенком раздражения — не к Зине, а к ситуации в целом.
— Гражданка, ситуация осложнилась, — сказал он Зине. — Временная регистрация, даже если она оформлена с нарушениями, — это документ. Он подтверждает их право на проживание здесь на какой-то срок. Вы как собственник, конечно, можете через суд оспорить законность этой регистрации и требовать их выселения. Но это уже гражданско-правовой спор. Мы, полиция, не можем просто так, на месте, выдворить человека, у которого на руках есть документ о регистрации по этому адресу. Это не тот случай.
— Но это же моя квартира! — голос Зины сорвался, в нем зазвучала отчаянная нотка, которую она так старалась сдержать. — Они сделали это за моей спиной! Это же явное мошенничество!
— Возможно, — кивнул участковый. — Но факт наличия документа — налицо. Вы можете подать заявление о мошенничестве, и мы его примем, будет проведена проверка. Но прямо сейчас, сегодня, я не могу применить к ним меру физического выдворения. Основания нет.
Василий едва заметно ухмыльнулся. Он победил в этом раунде. Его «предусмотрительность» сработала. Людмила Петровна снова приняла вид мученицы.
— Спасибо вам, офицеры, что разобрались, защитили нас от произвола, — сказала она, утирая несуществующую слезу.
Полицейские, явно не желая влезать в семейную грязь глубже, сделали Зине последнее замечание.
— Рекомендую вам решать вопрос в досудебном порядке или готовить иск. Мирно. А вам, — он повернулся к Василию и Людмиле Петровне, — не советую злоупотреблять гостеприимством. Ситуация пахнет конфликтом, а нам такие конфликты на участке не нужны.
После ухода полиции в квартире повисла тяжелая, звенящая тишина. Василий первым ее нарушил. Он прошелся по гостиной, остановился напротив Зины, которая все еще стояла, сжимая в белых пальцах бесполезную теперь распечатку.
— Ну что, хозяйка? — произнес он с откровенной, ядовитой издевкой. — Чаю не предложишь? А то полицию побеспокоили, нервы, наверное, потратили. Нужно успокоиться.
Он повернулся и, не спеша, пошел на кухню, громко включив там чайник.
Зина не двигалась. Она чувствовала, как внутри у нее все рушится. Ее оружие — закон — было использовано против нее же. Максим подошел, обнял ее за плечи, но и он был подавлен и не знал, что сказать.
— Все, конец? — тихо спросила Зина, и в ее голосе звучала пустота. — Они выиграли?
— Нет, — так же тихо ответил Максим. — Это не конец. Это просто… новый уровень сложности. Нужно звонить Ольге.
Но прежде чем они успели что-либо предпринять, участковый Иванов, который, как выяснилось, не ушел, а задержался на лестничной клетке, постучал в приоткрытую дверь. Он вошел, кивнул им, и его лицо выражало уже не официальную строгость, а нечто похожее на сочувствие.
— Гражданка, выйдите на минутку, — сказал он Зине.
Она, машинально, вышла с ним в подъезд. Он прикрыл за собой дверь в квартиру.
— Слушайте меня внимательно, — заговорил он быстро и тихо, без всякой протокольности. — Регистрация — не право собственности. Это я вам официально заявляю. Они не становятся хозяевами. Но чтобы их выселить теперь, нужен суд. Это факт. Пока будете судиться, они тут жить будут. Им это и нужно — протянуть время.
Зина молча кивнула, ее глаза были полы от безнадеги.
— Но, — продолжал участковый, понизив голос еще сильнее, — есть нюансы. Если они начнут портить ваше имущество — царапать стены, ломать мебель, выбивать двери — это уже статья другая. «Уничтожение или повреждение чужого имущества». Это уже основание для более серьезных мер, вплоть до заведения уголовного дела. Имейте это в виду. И фиксируйте все. Каждую царапину, каждый сломанный стул. Фотографируйте, снимайте на видео, если услышите угрозы. Поняли?
Он посмотрел на нее своими усталыми, опытными глазами. В них не было одобрения или осуждения. Была лишь констатация правил грязной игры, в которую они все теперь были втянуты.
— Поняла, — хрипло выдохнула Зина.
— Удачи, — кивнул участковый и, тяжело ступая, пошел вниз по лестнице.
Зина вернулась в квартиру. Запах свежезаваренного чая доносился с кухни. Из гостиной доносились звуки телевизора. Все было как всегда. Но теперь это «как всегда» было надежно защищено клочком бумаги с печатью. Они проиграли битву. Но война, как вдруг поняла Зина, глядя на торчащий из-под дивана уголок чемодана Василия, только начинается. И правила этой войны только что стали гораздо жестче и грязнее. Она медленно пошла в спальню, чтобы позвонить Ольге. Нужен был новый план. План осады.
После визита полиции и легализации захвата квартиры регистрацией, атмосфера в доме сменилась с открытой вражды на холодную, изматывающую партизанскую войну. Осознав, что быстро их не выставить, Зина и Максим перешли к тактике мелкого, но системного сопротивления. Это была война на истощение нервов и бытовых ресурсов.
Первым делом они сменили пароль на Wi-Fi. Игорь, вернувшийся к воскресенью, столкнулся с этим уже вечером, когда собрался начать стрим. Он вышел из комнаты, раздраженно щелкая клавишами телефона.
— Роутер глючит? Интернет пропал, — бросил он в пространство.
— Не глючит, — спокойно, не отрываясь от книги, ответил Максим с дивана. — Пароль сменили. Пользуйтесь мобильным интернетом.
Игорь постоял, явно обдумывая, стоит ли затевать скандал, но лишь цыкнул языком и захлопнул дверь. На следующий день он принес свой роутер и попытался врезаться в их кабель, но Максим, работавший когда-то системным администратором, поставил блокировку по MAC-адресу. Молчаливая дуэль в сфере IT закончилась их мелкой, но значимой победой.
Зина пошла дальше. Она купила небольшой холодильник-бар и поставила его у себя в спальне. Все ценное — фермерские сыры, йогурты, хорошее сливочное масло, шоколад — перекочевало туда. В основном холодильнике остались лишь базовые продукты: яйца, крупы, капуста, дешевая колбаса, которую обожал Василий. Людмила Петровна, открыв однажды дверцу в поисках сметаны для борща, фыркнула:
— Обноситься стали, дочка? Холодильник пустой.
— Кризис, мама, — сухо ответила Зина, проходя мимо. — Экономить приходится.
Она также вынесла из общей ванной всю свою косметику и дорогие шампуни в спальню, оставив на полке лишь самое дешевое мыло и гель для душа из масс-маркета. Теперь ее утренние и вечерние ритуалы проходили за закрытой дверью, что хотя бы возвращало ощущение личного пространства.
Но оккупационная администрация не осталась в долгу. Ответные меры были пассивно-агрессивными и выверенно дозированными, чтобы нельзя было поймать за руку и вызвать полицию снова.
Если раньше Василий громко слушал новости, то теперь он включал какую-нибудь передачу о политике на максимальную громкость ровно в половине десятого вечера, когда Зина и Максим обычно готовились ко сну. Зина, стиснув зубы, фиксировала это в notes на телефоне: «25 апреля, 21:30. Телевизор в гостиной на громкости 90%». Она фотографировала экран с громкостью.
Игорь, лишенный скоростного интернета, стал устраивать ночные «посиделки» в гостиной с фильмами ужасов, полагаясь на мобильную раздачу. Звуки леденящих душу скримеров и натужная музыка доносились сквозь тонкую дверь спальни до двух часов ночи. Максим, которому рано вставать на работу, начал ходить с красными глазами и стал еще молчаливее.
Апофеозом стала история с соседями сверху. Однажды вечером в дверь позвонила взволнованная женщина с маленьким ребенком на руках.
— Простите, у вас тут… не течет чего? У нас в детской прямо с потолка капает, по люстре.
Оказалось, что засорился сифон под раковиной на кухне. Василий, видимо, пытался его прочистить тросиком, но только усугубил ситуацию, сорвав резьбу. Когда все вскрыли, оказалось, что стояла вода, а старый, прогнивший гофр-сифон просто лопнул. Вода просочилась к соседям. Ремонт на кухне и компенсация соседям за испорченный потолок легли на плечи Зины и Максима. Василий же развел руками:
— Кто ж знал, что он такой старый! Я же помочь хотел!
Но в его глазах читалось удовлетворение. Это была месть за интернет и холодильник.
Зина чувствовала, что сходит с ума. Дом превратился в поле боя, где каждый квадратный метр требовал напряжения. Она вздрагивала от любого звука, ее нервы были натянуты как струны. На работе она стала рассеянной, однажды начальник сделал ей замечание за ошибку в отчете. Ей стоило невероятных усилий не разрыдаться прямо у него в кабинете.
Однажды, в особенно тяжелый день, когда с утра Игорь устроил скандал из-за того, что «мамаша сожрала последнюю сосиску», а Василий демонстративно вылил в раковину недопитый кофе из ее запретной кружки, который она случайно оставила на столе, Зина просто надела пальто и вышла из дома. Она не пошла в кофейню к Ольге. Она просто бродила по улицам, пытаясь унять дрожь в руках и сдавливающую боль в висках. Она зашла в маленький сквер и села на ту же лавочку, где плакала когда-то. Слез уже не было. Была только пустая, оглушающая усталость.
Рядом присела пожилая женщина, соседка снизу, которую Зина иногда видела в лифте. Женщина молча посидела, потом достала из сумки яблоко и, отломив половинку, протянула Зине.
— На, детка, скушай. Вид у тебя потерянный.
Зина машинально взяла яблоко и прошептала «спасибо». Они молча сидели, глядя на голые ветви деревьев.
— Твои-то новые жильцы еще не съехали? — негромко спросила соседка, Тамара Ивановна, как позже представилась Зина.
Зина лишь горько усмехнулась и покачала головой.
— Нет. И не съедут, похоже.
— Я так и думала, — вздохнула Тамара Ивановна. — Шумят они у вас… Мы слышим. И тот, молодой, ночной птах, и тот, что постарше, с тяжелой поступью. Он, этот Василий, он ведь и раньше такое вытворял.
Зина медленно повернула к ней голову.
— Что… что вы имеете в виду?
— Да в нашем же доме, в соседнем подъезде, года четыре назад. Так же к одной женщине подселился, Лиде. Вдова она была. Ну, познакомились они где-то, он втерелся в доверие, потом прописался у нее временно… а потом такие суды пошли, он на часть квартиры претендовать начал, говорил, что она ему обещала за хорошее отношение. Лида чуть инфаркт не схватила. Еле-еле отбилась, продала потом ту квартиру и уехала к дочери в другой город. Я его, Василия-то этого, сразу узнала, как только в нашем парадном мелькнул. Та же улыбочка поджарая, те же глаза бегающие.
Ледяная волна прокатилась по спине Зины. Все обрывки разговоров, слова о «правах», намеки Василия, что он здесь «хозяином стал», обрели вдруг чудовищную, ясную форму. Это не было просто наглостью или бытовым паразитизмом. Это был план. Отработанная, мошенническая схема.
— Вы… вы уверены? — с трудом выдавила она.
— А как же. Лида, покидая, всем соседям рассказывала, чтоб мы остерегались. Мол, аферист, специалист по одиноким женщинам. А твоя мама-то, прости, у тебя не одинокая? С ним сошлась?
Зина кивнула, не в силах вымолвить слово.
— Вот то-то и оно, — покачала головой Тамара Ивановна. — Он, видно, через нее к тебе и подобрался. Подумал, молодая, квартирка хорошая, можно закрепиться да потом права качать. Ты, детка, будь осторожней. С документами своими. И квартиру свою не запускай. Они такие… они как тараканы. Пока тепленько и сытно — не уйдут. А уж если прописались… — она многозначительно хмыкнула.
Она погладила Зину по руке, встала и пошла своей дорогой, оставив ее на лавочке с половинкой яблока и с новым, всепоглощающим ужасом.
Раньше Зина боялась потерять покой. Потом — боялась проиграть войну за территорию. Теперь ей стало страшно по-настоящему. Страшно за сам факт своего владения этим домом. Василий был не просто наглым родственником. Он был хищником. И он уже запустил свои механизмы, вцепился когтями в ее жизнь через ее же мать.
Она сидела и смотрела, как сумерки медленно поглощают сквер. Холодное знание, полученное от соседки, было страшнее любой ссоры. Это была не эмоция, это был факт. Василий имел историю. И он пришел в ее дом не просто пожить. Он пришел, чтобы остаться.
Война на истощение нервов внезапно превратилась в войну на выживание. И Зина поняла, что отступать ей некуда. За ее спиной — пропасть. Она либо потеряет все, либо должна найти способ бороться с профессионалом мошенничества. Мелкий бытовой террор с его стороны был лишь прикрытием, дымовой завесой для чего-то более серьезного.
Она поднялась с лавочки и пошла домой. Шаг ее был тяжел, но уже не безнадежен. Теперь у нее было не просто знание закона. У нее было знание врага. И это знание нужно было превратить в оружие.
Слова соседки, Тамары Ивановны, горели в сознании Зины раскаленным железом. «Аферист. Специалист по одиноким женщинам». Теперь каждый взгляд Василия, каждый его жест, каждая показная «забота» о Людмиле Петровне виделись в новом, жутковатом свете. Это была не просто наглость. Это был расчетливый, холодный план.
На следующее утро, не в силах вынести очередной завтрак под громкие комментарии Василия о политике, Зина закрылась в спальне. Она открыла ноутбук и стала методично искать. Она вбивала в поиск «мошенничество с жильем», «временная регистрация для захвата», «аферисты на доверии». Форумы пестрели историями, удивительно похожими на ее собственную: втершиеся в доверие мужчины, внезапно оформлявшие регистрацию, а затем начинавшие войну на истощение или даже претензии на долю в квартире. Каждая прочитанная история подтверждала ее худшие опасения.
Но ей нужны были не анонимные истории, а факты. Конкретные факты про Василия. Она вспомнила, как он однажды обмолвился за ужином, что раньше работал «в сфере обслуживания» в их же районе. Зина набрала в поиске его имя и отчество — Василий Семенович Круглов — вместе со словами «суд», «правонарушение», «Москва».
Первые несколько страниц ничего не дали. Потом, в глубине выдачи, она наткнулась на архив сайта районного суда. Это была база данных судебных решений в открытом доступе. С замиранием сердца она ввела данные еще раз. И система выдала результат.
Несколько строк. Дело № 2-****/2018. «Круглов В.С. vs Иванова Л.П.». Тот самый район. Имя «Иванова Л.П.» совпадало с именем той самой Лиды, о которой говорила соседка. Зина кликнула на ссылку. Загрузилась отсканированная копия судебного определения. Язык был сухим, канцелярским, но смысл проступал четко: «…истец Круглов В.С. обратился с иском к ответчику Ивановой Л.П. о признании права пользования жилым помещением… основываясь на устной договоренности…» Далее шли доводы ответчицы о том, что регистрация была оформлена обманным путем, а «договоренность» является вымыслом. Суд, изучив материалы, в иске Круглову отказал, признав его доводы несостоятельными, однако факт временной регистрации был подтвержден, и на ее аннулирование у Лиды Ивановой ушли дополнительные месяцы.
Это была улика. Прямая и неоспоримая. Василий уже пробовал эту схему. И он едва не преуспел.
Зина распечатала копию определения. Листок бумаги в ее руках дрожал. Теперь она знала наверняка. Это была не паранойя. Это была реальная угроза.
Вечером она показала распечатку Максиму. Он прочитал, и его лицо стало серым.
— Боже… Значит, все это время… он просто вел свою игру. А мы думали, он просто халявщик наглый.
— Он халявщик, но с планом, — тихо сказала Зина. — Мама для него — просто инструмент, лестница к нашей квартире. Он через нее получил доступ ко мне. А теперь, с регистрацией, он закрепился.
— Что будем делать? — в его голосе прозвучала не привычная усталость, а злость. Наконец-то.
— Будем драться его же оружием, — ответила Зина. — Фактами.
На следующий день она снова встретилась с Ольгой и передала ей распечатку из судебной базы. Та изучила документ, и ее деловое выражение лица сменилось на жесткое, сосредоточенное.
— Отлично. Это уже не просто наш с тобой разговор. Это официальный документ, подтверждающий схему действий. Но нам нужны более свежие данные и, возможно, информация о самом Круглове. Уголовные дела, административки. Для этого нужен специалист.
— Следователь? — неуверенно спросила Зина.
— Нет, следователь начнет дело только при наличии заявления и серьезных оснований. Нам пока нужна информация. Я знаю одного человека, частного детектива. Он не из кино, он работает с документами, архивами, базами. Он легально может получить кой-какие сведения. Стоит денег, но…
— Я заплачу, — немедленно сказала Зина. — Сколько угодно. Это того стоит.
Встреча с детективом, представившимся как Алексей, прошла в его унылом офисе, больше похожем на кабинет бухгалтера. Он был немолод, говорил мало и по делу. Узнав суть проблемы и взяв копию судебного определения, он кивнул.
— Да, знакомая схема. Муниципальные базы данных, публичные реестры судебных решений, возможно, архив исполнительных производств, если были неуплаченные штрафы или долги. Информацию о судимостях в закрытых базах МВД я получить не могу, это незаконно. Но если судимость была, она обычно «всплывает» в смежных документах. Дам вам максимум из открытых источников и того, что можно запросить законно. Срок — три-четыре дня.
Зина согласилась. Она отдала ему последние деньги, отложенные на отпуск. Отпуск, понятное дело, отменялся.
Три дня ожидания были похожи на ад. Каждый звук в квартире, каждый взгляд Василия, каждая просьба матери «не грубить Василию Семеновичу, он заботится о нас» воспринимались как часть спектакля, разыгрываемого хищником. Зина молча наблюдала, как Василий все чаще говорит с матерью снисходительно, почти по-хозяйски, и как та, всегда такая властная, покорно соглашается. Он ее оболванил.
На четвертый день пришел ответ. Детектив прислал краткий отчет на email. Зина открыла его, сидя на работе, и у нее перехватило дыхание.
Помимо подтвержденной истории с Лидой Ивановой, обнаружилось еще два эпизода. Четыре года назад Василий Круглов привлекался к административной ответственности за мелкое мошенничество (обман потребителя при ремонте техники) и был оштрафован. А два года назад с его участием было возбуждено, а затем прекращено за примирением сторон уголовное дело по статье «Мошенничество» — речь шла о взятии предоплаты за строительные материалы, которые так и не были поставлены. Пострадавшая, женщина пенсионного возраста, впоследствии забрала заявление, вероятно, под давлением.
Что касалось Игоря, сына, то все оказалось еще мрачнее. Тот действительно имел судимость. В восемнадцать лет он был осужден за причинение средней тяжести вреда здоровью в ходе драки. Отбывал наказание, выходил по УДО. Формально считался не судимым, но факт биографии был красноречив.
Это была полная картина. Мелкий аферист-рецидивист и его агрессивный, с криминальными наклонностями сын. Они не просто искали теплое место. Они искали жертву.
С этим отчетом Зина помчалась к Ольге. Юрист изучила документы, и на ее лице появилась редкая улыбка — безрадостная, но удовлетворенная.
— Теперь у нас есть не просто слова. У нас есть установленная судом схема действий (дело с Ивановой), признаки системности (другие эпизоды) и информация, характеризующая личность. Этого достаточно, чтобы идти с заявлением в полицию уже не просто о выселении, а о мошенничестве. О попытке завладения правом на жилье обманным путем. И самое главное — это дает нам колоссальный козырь для досудебного ультиматума.
— Ультиматума? — переспросила Зина.
— Да. Мы вызываем их на разговор и кладем на стол все, что у нас есть. Копию судебного решения против него самого, данные о привлечениях, информацию о судимости сына. И предлагаем выбор. Либо они в течение двадцати четырех часов добровольно выписываются и съезжают, либо завтра же наше заявление с полным пакетом документов ляжет на стол следователя в отдел по борьбе с мошенничеством. А это уже не участковый, это совсем другой уровень. И уголовная статья.
— Он испугается? — с надеждой спросила Зина.
— Он — практик. Он знает, что с таким досье судиться с тобой за квартиру ему будет невозможно. Более того, он сам может стать объектом интереса полиции. Его расчет строился на твоей нерешительности и на родственных связях. Теперь этот козырь у него отбираем. Мы бьем по его репутации и его безопасности. Шансы, что он отступит, высоки.
Зина почувствовала прилив странной, холодной силы. Впервые за все время у нее появился реальный рычаг давления.
Вернувшись домой, она застала странную тишину. Василия и Игоря не было. В квартире была только мать, она сидела на кухне и смотрела в окно пустым взглядом. Увидев Зину, она не стала отворачиваться, как обычно, а просто вздохнула.
— Пришла… — безучастно сказала она.
Зина хотела пройти мимо, но что-то в тоне матери остановило ее.
— Где Василий Семенович? — спросила она, стараясь говорить нейтрально.
— Уехали они… куда-то. По делам. Сказали, к вечеру вернутся. — Людмила Петровна помолчала. — Зина… а он… он хороший человек? Василий-то?
Вопрос повис в воздухе, неловкий и наивный. Зина сжала губы. Ей хотелось крикнуть: «Нет, мама, он мошенник, он использует тебя!» Но она не могла. Не сейчас. Она молча прошла в свою комнату.
Вечером, когда стемнело, Зина вышла из спальни, чтобы налить воды. В гостиной было темно и пусто. Но из приоткрытой двери гостевой комнаты доносился приглушенный голос Василия. Он, видимо, только что вернулся и говорил по телефону. Зина замерла, прислонившись к стене в темном коридоре.
— …Да, все пока под контролем, — доносился его уверенный бас. — Регистрацию прошил, это главное. Теперь надо давить на жалость, на родственные чувства. Дочка у матери — нервная, уже на взводе. Скоро сама не выдержит, съедет куда-нибудь, нервы не железные. А мы тут обоснуемся… Нет, мать пока держу в ежовых рукавицах, верит, что я ее принц на белом мерседесе… Квартира хорошая, ликвидная, район дорогой. Потом, если что, через суд можно будет попробовать право пользования отсудить, раз уж прописан… Нет, пока не надо, сам справлюсь… Ладно, давай.
Зина стояла, не двигаясь, вжавшись в стену. Каждое слово било в виски, как молоток. «Скоро сама не выдержит, съедет…» «Держу в ежовых рукавицах…» «Право пользования отсудить…» Это было прямое, недвусмысленное подтверждение всего. Его цинизм был ошеломляющим.
Она услышала, как он положил трубку и вышел из комнаты. Его шаги направились на кухню. Зина бесшумно проскользнула обратно в спальню и закрыла дверь.
Она села на кровать, обхватив голову руками. Страх ушел. Его место заняла ясная, ледяная ярость. Теперь у нее было все. Юридические факты. И живое, ужасающее подтверждение его планов из его собственных уст. Завтра, решила она, глядя в темноту. Завтра все закончится. Она положит на стол все козыри и поставит финальную точку в этой войне. Она была готова.
Утро финального дня выдалось странно тихим. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь шторы, лежал на полу пыльными прямоугольниками, в которых медленно кружились микроскопические частицы пыли. В воздухе висела звенящая, хрупкая тишина, будто сама квартира затаила дыхание в ожидании развязки.
Зина провела рукой по обложке скоросшивателя, в котором лежали все ее доказательства. Распечатки из судебного архива, краткий отчет детектива, ее собственные записи с датами и нарушениями. Это была не просто папка с бумагами. Это была тяжелая, материальная правда, и сейчас она казалась нестерпимо громоздкой. Рядом лежал диктофон — старый, еще студенческий, на который она вчера с дрожащими руками записала то, что услышала. Юридической силы эта запись, как предупредила Ольга, скорее всего, иметь не будет, но как инструмент давления — бесценна.
Максим вошел в спальню, уже одетый. Он молча посмотрел на нее, на папку, и кивнул. В его взгляде была твердая поддержка, та самая, которой ей так не хватало все эти недели.
— Все готово? — тихо спросил он.
— Да, — ответила Зина, и ее голос прозвучал хрипло. Она встала, взяла скоросшиватель. Он был тяжелее, чем она думала. — Давай сделаем это.
Они вышли в гостиную. Василий, как обычно, сидел в кресле с газетой, Игорь — на диване, уткнувшись в телефон. Людмила Петровна что-то перебирала на подоконнике. Все было как всегда, но эта обыденность была теперь тонким слоем льда над бездной.
— Мне нужно поговорить со всеми. Серьезно, — сказала Зина, останавливаясь посреди комнаты.
Василий не спеша опустил газету.
— Опять разговор? Доченька, надоело уже. Живем и живем, все устаканится.
— Это не разговор, Василий Семенович, — холодно парировала Зина. — Это последнее предупреждение. Садитесь, пожалуйста.
Ее тон заставил его нахмуриться. Он медленно отложил газету. Игорь с неохотой оторвался от экрана. Людмила Петровна обернулась, на ее лице застыло тревожное ожидание.
Когда все уселись — Василий и мать на диване, Игорь в кресле напротив, Зина и Максим напротив них — Зина положила толстую папку на журнальный столик. Звук был глухим и значительным.
— Я ставлю точку в этой истории, — начала она, глядя не в глаза матери, а куда-то в пространство между ней и Василием. — Вы съезжаете. Сегодня. Вам дается ровно двадцать четыре часа, чтобы добровольно выписаться из моей квартиры и покинуть ее.
Василий фыркнул, собираясь что-то сказать, но Зина подняла руку, останавливая его.
— Я не закончила. Раньше я просила. Теперь — требую. И у меня есть основания для требований. Вот они.
Она открыла папку и вытащила первый лист — отчет детектива. Протянула его Василию.
— Это информация о вас, Василий Семенович. Административное правонарушение, статья о мошенничестве, прекращенная за примирением сторон. А это — о вашем сыне. Судимость за причинение вреда здоровью.
Василий схватил листок. Его самоуверенная маска на мгновение дрогнула, в глазах мелькнуло что-то острое и настороженное. Он быстро пробежал глазами по тексту.
— Что это? Клевета! Какие-то бумажки!
— Это не клевета. Это данные из открытых судебных реестров, — ровно сказала Зина. Она достала следующую пачку бумаг. — А вот это — решение районного суда по делу «Круглов В.С. против Ивановой Л.П.». Требование о признании права пользования жильем после оформления временной регистрации. Знакомая схема, правда? Суд вам отказал. Тогда. Сейчас у меня больше доказательств.
Людмила Петровна смотрела то на дочь, то на Василия. Ее лицо стало серым.
— Вася… что это? Что за дело?
— Ерунда, Люда! Ерунда какая-то, — закричал Василий, но в его голосе уже не было прежней уверенности, слышалась паника. — Она все выдумала!
— Я ничего не выдумала, — Зина вытащила последний листок — свои заметки. — Это — хроника вашего проживания здесь. Нарушение тишины, порча имущества, приведшая к затоплению соседей, использование моих вещей без спроса. Все зафиксировано. А это… — она положила на стол диктофон и нажала кнопку воспроизведения.
Из маленького динамика послышался его собственный голос, приглушенный, но абсолютно узнаваемый: «…Регистрацию прошил, это главное… Дочка у матери — нервная, уже на взводе. Скоро сама не выдержит, съедет куда-нибудь, нервы не железные. А мы тут обоснуемся… Мать пока держу в ежовых рукавицах…»
Зина остановила запись. В комнате повисла такая тишина, что был слышен гул крови в ушах.
Лицо Людмилы Петровны исказилось от непонимания, переходящего в ужас. Она медленно повернулась к Василию.
— Вася… это… это правда? Ты… ты так сказал? «Держу в ежовых рукавицах»?
Василий сидел, остолбенев. Все его планы, все его ложное величие рассыпались в прах под тяжестью этих бумаг и звука его собственного голоса. Он пытался что-то сказать, но выдавил только хрип:
— Это… это монтаж…
— Хватит врать! — крикнула Зина, и наконец в ее голосе прорвалась вся накопленная боль и ярость. — Я слышала это сама! Вы пришли в мой дом как оккупанты! Вы использовали мою мать как отмычку! Вы думали, я сломаюсь? Нет. Вы ошиблись.
Она сделала глубокий вдох, заставляя себя успокоиться, и перешла к главному.
— Вот ваш выбор. Либо вы в течение суток собираете вещи, пишете заявление о снятии с регистрационного учета и навсегда уходите из моей жизни. Либо завтра утром я несу все эти документы и запись в Следственный комитет с заявлением о мошенничестве, попытке незаконного завладения правом на жилье и вымогательстве. С таким досье, Василий Семенович, вы надолго станете человеком интереса для правоохранительных органов. И о какой-то квартире можете забыть навсегда.
Василий смотрел на нее. Его взгляд метался от папки к диктофону, к бледному лицу Людмилы Петровны. В его глазах шла отчаянная борьба: наглость против инстинкта самосохранения. Инстинкт победил. Он съежился, словно из него выпустили воздух. Весь его напускной каркас рухнул.
— Ты… ты все обдумала… — прошептал он.
— Да. Я обдумала все. Двадцать четыре часа. Решайте.
И тут взорвалась Людмила Петровна. Но не на Зину. Она встала и обрушилась на Василия, который только что был ее «принцем».
— Тварь! — закричала она, и ее голос сорвался на истошный визг. — Подонок! Ты мне говорил, что любишь! Что хочешь семью! А сам… «в ежовых рукавицах держу»?! Ты мной пользовался?! Чтобы к дочкиной квартире подобраться?!
Она стала бить его кулаками по плечам и груди. Василий отмахивался, пытаясь встать.
— Люда, успокойся! Это же провокация!
— Молчи! Молчи, аферист! — она рыдала, захлебываясь слезами и яростью. Все ее иллюзии рухнули в одно мгновение, и боль от этого была страшнее, чем от ссоры с дочерью. — Убирайся! Убирайся отсюда, и чтобы я тебя больше никогда не видела!
Василий, оглушенный и морально разгромленный, отступил. Он бросил на Зину взгляд, полный немой злобы, но уже без силы. Он понимал — игра проиграна. Полностью и безвозвратно.
— Игорь, собирай вещи, — сипло бросил он сыну.
Игорь, все это время мрачно наблюдавший, сплюнул и, не сказав ни слова, пошел в свою комнату хлопать дверьми.
Людмила Петровна, всхлипывая, сгорбившись, побрела в свою комнату. Василий, избегая взглядов, последовал за ней.
Через три часа они уходили. Василий и Игорь вынесли свои чемоданы. Лицо Василия было каменным, Игорь плевал себе под ноги. Людмила Петровна вышла последней, с маленькой сумкой. Она остановилась напротив Зины, которая стояла у приоткрытой двери в спальню с Максимом.
Лицо матери было опустошенным, старым. В ее глазах не осталось ни ненависти, ни любви. Только бесконечная усталость и горечь краха всех надежд.
— Довольна? — прошептала она. Ее голос был беззвучным, как шелест сухих листьев. — Ты разрушила все. Мое последнее счастье. Ты доказала, что ты умнее, сильнее, права. Поздравляю.
Она посмотрела на Зину долгим, пронзительным взглядом, в котором было прощание.
— Я тебя ненавижу. Запомни это.
И она повернулась и вышла за дверь, не оглянувшись. Максим закрыл дверь на все замки. Щелчок защелки прозвучал громко, как выстрел, возвещая конец осады.
В квартире воцарилась тишина. Настоящая, физически ощутимая тишина, без чужого храпа, без громкого телевизора, без скрипа чужих шагов. Солнечный прямоугольник на полу лежал непотревоженный.
Зина медленно прошлась по квартире. Кухня, заваленная немытой посудой «гостей». Гостиная, пропахшая чужим табаком и одеколоном. Ее кружка, стоявшая на боку у дивана. След от ботинка на светлом ламинате.
Она отвоевала свое пространство. Каждый квадратный метр. Но, глядя на эти стены, которые всего месяц назад были ее крепостью, она чувствовала только ледяную пустоту. Это была победа, от которой сжималось сердце и перехватывало дыхание.
Максим подошел сзади, обнял ее. Она почувствовала, как дрожат его руки.
— Все кончилось, — тихо сказал он.
— Да, — прошептала Зина. — Кончилось.
Она обернулась и посмотрела на него. В его глазах она увидела то же опустошение и ту же крошечную, едва теплящуюся искру облегчения.
— Мы отстроим заново? — спросила она, и голос ее сорвался. — Все это… отмоем, отремонтируем?
Он притянул ее к себе, крепко обнял, уткнувшись лицом в ее волосы.
— Отстроим. Конечно, отстроим. Вместе.
Но, стоя в этом молчаливом, опустошенном доме, Зина знала — эти стены, эти полы, этот воздух уже никогда не будут прежними. Они навсегда останутся чужими в том смысле, что в них поселилась память о войне. Войне, в которой не было победителей. Были только потери. Она отстояла свое право на дом, но навсегда потеряла что-то другое, не менее важное. Дом можно было отмыть и отремонтировать. А дыру в душе, оставленную материнскими словами «я тебя ненавижу», уже ничем нельзя было залатать.
Они стояли вдвоем после битвы, держась друг за друга, как единственные уцелевшие на опустевшем поле. Впереди была долгая уборка.