Последний рабочий час в пятницу всегда тянется невыносимо долго. Я закрывала отчеты, стараясь не смотреть на часы. Сегодня был мамин день рождения, и я знала, что встреча превратится в очередной спектакль.
— Анна Владимировна, вам на почту пришло подтверждение из налоговой, — коллега Оксана выглянула из-за перегородки. — У вас вид, будто на казнь собрались.
— Почти что, — вздохнула я, выключая компьютер. — Семейный ужин.
Оксана сочувственно скривилась. Она была в курсе наших «теплых» семейных отношений.
Я вышла на улицу. Было холодно, сырой ноябрьский ветер пробирался под полу пальто. Мою старенькую Шкоду вчера увезли в сервис — застучало что-то в подвеске. Пришлось идти до метро пешком. Я куталась в шарф, думая о том, что скажет сестра. Она не упустит возможности.
Метро довезло меня до спального района. Я шла мимо одинаковых панельных домов, размышляя о подарке. Я купила маме хорошую, дорогую кофеварку — она давно хотела. Знала, что сестра, Ольга, наверняка подарит что-то пафосное и бесполезное, но мама будет в восторге именно от её подарка. Так всегда.
Дверь открыла мама. На лице — привычная озабоченная улыбка.
— Ань, заходи, раздевайся. Оля с Игорем уже тут.
Из гостиной доносился смех. Голос Ольги — громкий, уверенный.
В прихожей, рядом с моими скромными ботинками, стояли сапоги от Louis Vuitton. Я узнала их по подошве — Ольга как-то полчаса объясняла мне, как отличить оригинал. Я повесила свое немодное, но теплое пальто рядом с норковой шубой. Контраст был удручающим.
— Наконец-то! — раздался голос Ольги. Она появилась в дверном проеме, держа в руках бокал с красным вином. На ней была обтягивающая черная водолазка и узкие брюки. Идеальный макияж, укладка. — Мы уж думали, ты опоздаешь. Как обычно.
— Работала, — просто сказала я, проходя в гостиную.
Игорь, муж Ольги, сидел в кресле. Он лениво помахал мне рукой, не вставая. На нем была дорогая рубашка с расстегнутым воротником, часы на тонком ремешке блестели в свете люстры.
— Привет, Ань. Как дела?
— Нормально, — кивнула я, направляясь на кухню помочь маме.
Но мама уже несла на стол салатник. Её взгляд скользнул по мне, оценивающий.
— Ты бы хоть платье надела. Или кофточку красивую. Всегда в этих своих бесцветных свитерах.
— Мне удобно, — пробормотала я, беря тарелки.
Ужин начался с тостов за маму. Ольга говорила гладко и много, Игорь поддакивал. Я молча ела, слушая этот фон.
— Мам, ты только посмотри, какие сережки Игорь мне из последней командировки привез! — Ольга встряхнула головой, демонстрируя бриллиантовые серьги-пуссеты. — Настоящие, не какие-то бижутерные.
— Красиво, — сказала мама, сияя. — Игорь, какой ты внимательный.
— Для нашей Оленьки только самое лучшее, — улыбнулся Игорь, поправляя манжет рубашки.
Потом разговор, как я и боялась, перешел на обсуждение успехов. Вернее, их успехов и моих отсутствующих достижений.
— Аня, а ты всё в той же конторе? — спросил Игорь, делая вид, что интересуется.
— Да, — ответила я. — Работа стабильная.
— Стабильная — это когда зарплата стабильно маленькая, — фыркнула Ольга. — Я не представляю, как можно получать эти свои пятьдесят тысяч и жить на них. У нас только за обед в ресторане больше выходит.
Моя зарплата была шестьдесят пять, но я не стала уточнять.
— У каждого свои потребности, — тихо сказала я.
— Потребности должны расти! — оживилась Ольга. — Вот мы в прошлом месяце новый автомобиль взяли. Не то что твоя развалюха. Игорь, покажи фото.
Игорь достал телефон, начал листать. Мама смотрела на него, как на героя.
— А бизнес как? — спросила мама, наливая ему ещё вина.
— Расширяемся, — Игорь отпил, уверенно откинувшись на спинку стула. — Новый контракт с госструктурой подписали. Дело серьезное, суммы там крутятся нешуточные. Приходится вертеться.
— Он у меня совсем из дома пропадает, — вставила Ольга, но в её голосе звучала гордость. — Целые дни на встречах, переговоры. Но игра стоит свеч.
Я молча ковыряла вилкой салат. Меня тошнило от этой показухи.
— А ты, Ань, хоть замуж не думаешь? — неожиданно спросила мама. — Тебе уже тридцать. Чайлдфри — это, конечно, модно, но семья — это святое. Посмотри на Олю — и муж успешный, и обо всем заботится.
— Мама, не всем так везет, как мне, — сказала Ольга сладким голосом, положив руку на рукав Игоря. — Чтобы мужа найти такого, нужно самой чего-то стоить. А не бухгалтерские отчеты с утра до ночи считать.
Терпение лопнуло. Я отодвинула тарелку.
— Я счастлива своей жизнью. У меня есть работа, которая мне нравится. У меня есть своя квартира, которую я сама купила. Мне не нужен муж, чтобы он меня содержал.
В комнате повисла тишина. Потом Ольга громко рассмеялась.
— Боже, какая гордая! Сама купила! Ипотеку на двадцать лет взяла, чтобы в однушке в этом районе жить? Это называется счастье? — Она покачала головой, смотря на меня с искренним недоумением. — У нас с мужем свой бизнес, своя трёшка в центре, две машины. А ты всё пешком? И в метро трясешься? Извини, но это не жизнь. Это выживание.
Эти слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Игорь смотрел в стол. Мама смущенно перекладывала салфетки. Мое лицо горело. Я встала.
— Спасибо за ужин, мама. С днем рождения. Мне пора.
— Ань, подожди... — начала мама, но я уже шла в прихожую.
Я натянула пальто, сунула ноги в ботинки, не завязывая шнурки. Мне нужно было просто уйти.
— Ну что ты обиделась? — донесся голос Ольги из гостиной. — Правда глаза колет.
Я захлопнула дверь.
На улице я глубоко вдохнула холодный воздух. Слезы подступали к горлу, но я их сглотнула. «Не дам им этого удовольствия», — сказала я себе. Денег на такси не было, да и не хотелось. Я решила дойти до метро пешком, чтобы остыть.
Было темно. Фонари отбрасывали желтые круги на мокрый асфальт. Я шла быстро, почти бежала, пытаясь заглушить жгучую обиду. Её слова звучали у меня в голове, как заевшая пластинка: «А ты всё пешком? А ты всё пешком?»
На большом перекрестке я остановилась, ожидая зеленого сигнала светофора. Ветер усиливался, я придерживала разлетающиеся полы пальто. Рядом тормознула вереница машин, ожидая своего зеленого света. Я смотрела в никуда, на мокрущее лобовое стекло автобуса, стоявшего первым в ряду.
И тогда мой взгляд машинально скользнул по соседнему ряду. В первую же машину. Это было такси, бело-желтое, «Шкода Октавия». Старая модель. За рулем сидел мужчина, положив руку на руль и смотря прямо перед собой. Профиль был невероятно, до мурашек знакомым.
Сердце ушло в пятки. Это был Игорь.
Я замерла, не веря своим глазам. Но это был он. Та же линия носа, тот же высокий лоб, тот же характерный зачес волос. На нем была темная куртка, не та дорогая дубленка, в которой он был полчаса назад. Он что-то сказал в микрофон наушника, и его губы шевельнулись.
Светофор для машин замигал желтым. Игорь перевел взгляд вперед, готовясь тронуться. И в этот миг он повернул голову — просто так, машинально, взглянуть на тротуар.
Наши взгляды встретились.
Сначала в его глазах было просто отсутствие мысли. Потом — молниеносное узнавание. Зрачки расширились. Лицо исказилось в гримасе абсолютного, животного ужаса. Он буквально отпрянул назад, ударившись затылком о подголовник.
Зеленый свет зажегся для машин. Машина сзади дала короткий гудок. Игорь дернулся, рванул с места так резко, что шины взвизгнули по мокрому асфальту. Он умчался, резко встроившись в поток, и через секунду его такси растворилось в темноте и в потоке красных фонарей.
Я стояла, как вкопанная, на краю тротуара. Внутри была полная, оглушающая тишина. Шум города куда-то исчез.
«Таксист?»
Слово отозвалось в пустоте моего сознания. Великий бизнесмен, подписывающий контракты с госструктурами. Муж моей сестры, который возит людей на старенькой «Октавии».
Зеленый свет для пешеходов давно мигал. Я перешла дорогу на автомате. В голове крутилась только одна, четкая, ледяная мысль: вся их жизнь — большой, напыщенный, дорогой обман.
И я только что заглянула за кулисы.
До дома я добралась на автопилоте. Трамвайные рельсы, свет витрин, лица людей в метро — всё плыло перед глазами, как в тумане. В голове стучала одна мысль, отказываясь укладываться в картину мира: Игорь — таксист.
Я закрыла дверь своей квартиры, прислонилась к ней спиной и зажмурилась. Тишина. Только тиканье настенных часов на кухне и отдаленный гул города. Но внутри всё кричало. Я видела его лицо — это выражение ужаса, паники. Он не просто подрабатывал. Он скрывал это. Значит, Ольга тоже не знает? Или... знает?
Я сбросила пальто и прошла на кухню. Руки сами нашли заварник, чашку. Пока кипятилась вода, я стояла у окна и смотрела на огни многоэтажек. В одной из них жили они — успешные, богатые, презрительные. И их благополучие держалось на колесах потрепанного такси.
Чай не принес успокоения. Я села за ноутбук. Профессиональное любопытство бухгалтера, привыкшего к цифрам и документам, пересилило растерянность. Нужны были факты. Я вспомнила название фирмы. Игорь пару лет назад, наливая коньяк, с важным видом говорил: «Наш «Вектор-Успех» берет только серьезные проекты». Тогда это прозвучало пафосно. Сейчас — зловеще.
Я открыла официальный сайт ФНС, нашла раздел с выписками из ЕГРЮЛ. Пальцы дрожали, когда я вбивала название. Поиск выдал результат.
Общество с ограниченной ответственностью «Вектор-Успех». Дата регистрации — пять лет назад. Уставной капитал — десять тысяч рублей. Десять тысяч! На эти деньги даже хороший телефон не купишь.
Я прокрутила ниже. Состав учредителей. И замерла.
Учредитель в единственном лице: Галина Петровна Семёнова. Моя мама.
Воздух перестал поступать в легкие. Я вглядывалась в строки, будто они могли измениться. Но нет. ИНН мамы, её дата рождения. Она — владелец фирмы. Номинальный? Реальный?
Генеральный директор... Должность была вакантна. А вот ниже, в списке лиц, имеющих право действовать без доверенности, значился: «Водитель — Семёнов Игорь Владимирович».
Не директор. Не коммерческий директор. Не учредитель. Водитель.
Вся та ложь, что годами выстраивалась передо мной, обрела документальную форму. Это была не империя. Это была бутафория. Фирма-пустышка, оформленная на пенсионерку-мать, чтобы прикрыть чью-то деятельность. Или бездействие.
Я закрыла ноутбук. Мне было физически плохо. Не от злорадства. От осознания чудовищного, многолетнего обмана. Они врали маме? Или мама была в сговоре? Нет, мама не смогла бы. Она слишком верила в их успех, слишком им гордилась. Они её просто использовали. Подписывала ли она какие-то бумаги, не глядя? Вероятно.
Я легла в кровать, но сон не шел. Перед глазами стояли то надменное лицо Ольги, то перекошенное от страха лицо Игоря в такси. Что будет теперь? Он расскажет Ольге, что я его видела? Они придумают какую-то историю? Или решат напасть первыми, обвинив меня в чем-то?
Утро субботы встретило меня тяжелой головой и щемящей тревогой под ложечкой. Я ждала звонка. От мамы, от Ольги, от Игоря. Звонка с криками, с обвинениями, с оправданиями. Но телефон молчал. Эта тишина была хуже всего. Она означала, что там, по ту сторону лжи, тоже совещаются. Придумывают ход.
К обеду я не выдержала и позвонила маме сама. Нужно было услышать её голос. Проверить, не изменилось ли что-то.
— Алло? — мама ответила на третьем гудке. Голос был обычный, немного усталый.
— Мам, привет. Как самочувствие после вчерашнего? — спросила я, стараясь говорить ровно.
— Да нормально, спасибо. Голова только немного болела с утра. Ты ушла так резко... Оля потом расстраивалась.
«Расстраивалась», — эхо прозвучало у меня в голове.
— Она сказала, что ты всё неправильно поняла, что она пошутила, — продолжала мама. — Игорь тоже извинялся. Говорит, может, вино такое было, все нервы на пределе у него, работа.
Работа. Да, работа.
— Мам, а ты... ты давно не интересовалась их бизнесом? Фирмой «Вектор-Успех»?
На другом конце провода на секунду воцарилась тишина.
— Зачем мне? Я в этом не разбираюсь. Игорь всё сам ведет, он специалист. Он говорил, чтобы я не беспокоилась, всё в порядке. А ты к чему это?
Её голос стал настороженным.
— Да так... просто спросила. Вдруг тебе нужна какая-то помощь, документы посмотреть. Я же бухгалтер.
— Ой, Анечка, не надо. Не мешай им. У них и так всё хорошо, — в голосе мамы зазвучали знакомые нотки укора. — Лучше бы о своей личной жизни подумала.
Разговор зашел в привычную колею. Я попрощалась и положила трубку. Она ничего не знала. Она была уверена в их успехе, как в восходе солнца. И эта уверенность, это слепое доверие делали ситуацию ещё более отвратительной.
Весь день я провела в странном, лихорадочном состоянии. Я убиралась, пыталась читать, смотреть сериал. Но мысли возвращались к одному. А что, если я не права? Что если это разовая подработка? Случайность? Может, его машина сломалась, и он взял такси у друга, чтобы заработать на ремонт?
Но тогда почему этот ужас на его лице? Нет, это был страх разоблачения. Страх, что карточный домик рухнет.
К вечеру я приняла решение. Нужны были доказательства. Не одна случайная встреча, а система. Нужно было узнать правду, какой бы горькой она ни была. Не для того, чтобы отомстить. А чтобы... чтобы просто знать. Чтобы эта ложь перестала отравлять воздух вокруг.
Я открыла карту города и посмотрела на район, где жила Ольга. Завтра, в воскресенье, Игорь наверняка будет работать. Таксисты часто работают и в выходные. Я найду место, откуда можно наблюдать за их домом, не будучи заметной. Мне нужно было увидеть, как начинается его рабочий день. Как выглядит их реальность, когда занавес закрыт.
Мысль о слежке была противна мне. Но иное чувство — потребность в правде, в ясности — было сильнее. Я не собиралась никому мстить. Я хотела понять. Потому что жить в мире, где всё — фальшивка, где самые близкие люди играют спектакль, было уже невозможно.
Я поставила будильник на семь утра. Завтра начнется мое непрошеное расследование. И как бы мне ни было страшно, пути назад уже не было.
Воскресное утро встретило меня серым, низким небом. Я стояла у окна, сжимая в руках чашку с остывшим кофе. Внутри всё было сжато в тугой, болезненный комок. Чувство, что я делаю что-то постыдное, не оставляло меня. Но остановиться было уже нельзя.
Я надела самый неприметный тёмно-синий пуховик, шапку, закрывающую половину лица, и старые джинсы. Надела очки с простыми стёклами — для маскировки. Положила в сумку телефон с мощным зумом в камере, блокнот и ручку. Всё как для настоящей слежки, о которой я раньше только в кино видела.
Район, где жила Ольга, был получше моего. Девятиэтажки здесь были покрашены, во дворах — новые детские площадки. Я заранее присмотрела место — небольшую кофейню на первом этаже жилого дома напротив. Из её панорамных окон хорошо просматривался подъезд сестры и гостевая парковка.
Я заняла столик у окна, заказала капучино и булку. Руки слегка дрожали. Я чувствовала себя преступницей. Время тянулось мучительно медленно. Десять минут. Двадцать. В подъезде появлялись люди, выгуливали собак, но ни Ольги, ни Игоря.
И вдруг, ровно в половине девятого, дверь их подъезда распахнулась. Вышла Ольга. Она была в дорогом спортивном костюме, с идеальной укладкой, на лице — большие солнечные очки, хотя солнца не было. Она что-то говорила, обернувшись назад. За ней вышел Игорь.
Моё сердце ёкнуло. Он был в той самой чёрной куртке, которую я видела в такси. В руках он нёс термос и небольшой пакет. Не было и намёка на деловую уверенность вчерашнего вечера. Его плечи были слегка ссутулены, лицо — сосредоточенное, усталое. Совсем другое лицо.
Они подошли не к его блестящему внедорожнику, который стоял на почётном месте, а к старенькой, немытой «Октавии» серого цвета. К той самой, из которой я его видела. Игорь открыл водительскую дверь, швырнул на пассажирское сиденье термос и пакет. Ольга что-то ему сказала, он коротко кивнул, даже не глядя на неё. Потом она повернулась и быстрыми шагами направилась обратно к подъезду. Он сел в машину, завёл двигатель и через минуту выехал со двора.
Я замерла, чувствуя, как кровь стучит в висках. Значит, она не просто знает. Она провожает его на работу. На эту работу. Значит, весь этот спектакль — их общее творение.
Бросив на стол деньги за недопитый кофе, я выскочила на улицу. Его машина уже скрылась за поворотом. Паника на секунду охватила меня. Но я поймала такси, первое попавшееся.
— Пожалуйста, догоните серую «Октавию», которая только что повернула налево на проспект, — быстро сказала я водителю, пожилому мужчине.
Он удивлённо посмотрел на меня в зеркало, но ничего не спросил, тронулся. Через две минуты мы увидели нужную машину. Она ехала спокойно, не спеша.
— Просто держитесь на расстоянии, пожалуйста, — попросила я, опускаясь ниже на сиденье.
— Доченька, это не какие-то неприятности? — наконец спросил водитель, беспокойство в голосе.
— Семейные дела, — глухо ответила я. — Очень семейные.
Он больше не задавал вопросов. Мы ехали, соблюдая дистанцию. Я видела, как Игорь иногда говорил в микрофон, видимо, принимая заказы через приложение. Его день был обычным днём таксиста. Он возил женщин с сумками из гипермаркетов, мужчин в деловых центрах, парочки на вокзал. Он делал это аккуратно, профессионально. Никакой спешки, никакого пафоса. Просто работа.
Около часа дня он остановился у небольшого кафе на окраине. Зашёл внутрь, вышел через десять минут с каким-то свертком. Видимо, обед. Сел в машину, поел, запивая из термоса. Сидел, уставшись в лобовое стекло, его лицо в этот момент было пустым, отрешённым. В нём не было ни капли того самодовольного «успешного человека», каким он представлялся за маминым столом.
Мне стало его жалко. Да, он лжец. Да, он строил из себя того, кем не был. Но в этот момент он выглядел просто измотанным, загнанным человеком, который прячется в дешёвой машине от всего мира. Ненависть стала рассеиваться, уступая место горькому и тяжёлому недоумению. Зачем? Ради чего весь этот цирк? Ради новой машины, которую могут отобрать за долги? Ради того, чтобы моя сестра могла хвастаться в соцсетях?
После небольшого перерыва он снова начал возить людей. Я попросила своего таксиста остановиться на стоянке неподалёку, сказав, что подожду. Платила по счётчику, и сумма росла, но остановиться было уже невозможно.
К вечеру картина сложилась окончательно. Примерно в семь он прекратил принимать заказы и направился в сторону автомойки самообслуживания на другом конце города. Он тщательно отмыл серую «Октавию» снаружи и внутри. Потом открыл багажник, достал оттуда пакет. Переоделся. Снял старую куртку и надел ту самую стильную дублёнку. Вытащил из пакета коробку из-под дорогих туфель и поставил её на заднее сиденье так, чтобы она была хорошо видна.
И вот тогда, ровно в восемь вечера, он сел в машину и поехал не домой, а в сторону центра. Я велела водителю продолжать слежку. Мы приехали к крупному бизнес-центру. Игорь припарковал «Октавию» на подземной парковке, вышел и... исчез в лифте.
Мой водитель, совсем смущённый, спросил:
— Может, хватит на сегодня? Вы очень устали.
— Ещё немного, — попросила я. — Пожалуйста.
Мы ждали около двадцати минут. И тогда из того же лифта вышел уже другой человек. Тот самый Игорь с маминого дня рождения. Высокий, прямой, в дорогой одежде. Он уверенной походкой подошёл к стойке охраны, что-то сказал, кивнул и вышел на улицу. Где-то здесь, в соседнем крыле парковки, стоял его внедорожник. Он сел в него и плавно выехал. Домой. К ужину. К своей роли успешного бизнесмена.
Всё было ясно. Как чёткий, отлаженный механизм обмана. Днём — изнурительная работа на износ. Вечером — смена костюма и автомобиля для поддержания иллюзии.
— Можно ехать, — тихо сказала я водителю и назвала свой адрес.
Он всю дорогу молчал, лишь изредка бросал на меня сочувствующие взгляды. Я смотрела в окно на мелькающие огни. Внутри была ледяная пустота. Жалость к Игорю окончательно угасла, растворившись в осознании масштаба лжи. Это был не человек в сложной ситуации. Это был режиссёр и главный актёр грандиозного спектакля, в котором все мы — мама, я, их знакомые — были зрителями, обязательными для аплодисментов.
Он не просто врал. Он строил на лжи целую жизнь, втягивая в это мою сестру, используя мою мать. И заставлял нас всех в это верить, унижая тех, кто живёт честно.
Когда я приехала домой, в квартире было темно и тихо. Я не включила свет. Присела на пол в прихожей, прислонившись спиной к двери. Перед глазами снова и снова проносились два образа: усталое, потухшее лицо водителя такси и надменная, самодовольная улыбка зятя за праздничным столом.
Ложь стала осязаемой. Она имела цвет — серый, как его рабочая машина. И запах — дешёвого автомобильного освежителя, смешанного с дорогим парфюмом, которым он перебивал этот запах вечером.
Я знала всё. И теперь это знание висело на мне тяжёлым, неудобным грузом. Что делать с этой правдой? Забыть? Но я уже не смогла бы смотреть им в глаза. Вынести на свет? Но это значит разрушить жизни, вызвать скандал, разбить мамино сердце.
Я сидела в темноте и понимала, что тишина закончилась. Теперь внутри меня звучал гулкий, неумолимый вопрос: «И что теперь?»
Ответа не было. Была только усталость и холодное, ясное осознание — назад пути нет. Мы все теперь стояли по разные стороны правды. И тонкая стеклянная стена, которая эту правду скрывала, дала первую трещину. От меня.
Прошла неделя. Семь дней нервного, выматывающего ожидания. Я почти не спала. Знание, которое я носила в себе, было как неразорвавшаяся бомба. Я ждала звонка от Игоря — с угрозами или с мольбами. Ждала истерики от Ольги. Но из их мира по-прежнему доносилось лишь гробовое молчание. Они делали вид, что ничего не произошло. Видимо, надеялись, что я промолчу. Что мне станет стыдно за своё слежение, и я сама всё похороню.
Но тишина была обманчивой. В четверг вечером мне пришло сообщение от Ольги. Не звонок, а именно смс. Сухое, официальное:
«Завтра в 20:00 встречаемся в ресторане «Монарх». Отмечаем закрытие крупного контракта. Только свои. Ждём. Не опаздывай».
Я перечитала сообщение несколько раз. «Крупный контракт». Фраза резанула слух цинизмом. Это была провокация. Вызов. Они проверяли, осмелюсь ли я прийти, смогу ли я снова играть по их правилам, глядя в глаза их лжи. Или, может, они решили, что я всё выдумала и уже раскаялась.
Первым порывом было отказаться. Написать «не приду» и выключить телефон. Но что это изменило бы? Они продолжили бы жить в своём выдуманном мире, унижая всех вокруг. А я так и осталась бы «жалкой бухгалтершей», которая обиделась и убежала.
Нет. Я пойду. Я не стану ничего устраивать. Я просто приду, посмотрю им в глаза. И если они снова начнут свой спектакль... тогда посмотрим.
«Монарх» был одним из самых пафосных ресторанов в городе. Я бывала там лишь раз, на корпоративе, и помнила ощущение неловкости от слишком громкой музыки и слишком внимательных взглядов официантов.
Я надела самое дорогое, что у меня было — чёрное платье-футляр, купленное несколько лет назад для защиты диплома, и простые чёрные туфли на невысоком каблуке. Никаких украшений, кроме маленьких серёжек. Я смотрела на своё отражение в зеркале — строгое, бледное лицо, тёмные круги под глазами. Я выглядела как человек, идущий не на праздник, а на дуэль.
В холле ресторана пахло дорогими духами и выдержанным мясом. Администратор, щеголеватый молодой человек, провёл меня в VIP-зал. Он был отгорожен от общего зала тяжёлой бархатной портьерой.
За большим круглым столом сидели они. Ольга, сияющая в ярко-красном платье с глубоким вырезом. Игорь в идеально сидящем костюме и с новым, ещё более массивным хронографом на руке. И мама. Она была в своём лучшем синем костюме, но её лицо выражало привычную растерянность и восторг от окружающей роскоши.
— Ну наконец-то! — воскликнула Ольга, но её голос прозвучал неестественно. — Мы уже начали беспокоиться. Садись, тебе наливать?
— Я сама, — тихо сказала я, заняв свободный стул между мамой и стеной.
Игорь кивнул мне с холодной, формальной вежливостью. В его глазах я прочитала не страх, а скорее настороженную готовность к атаке. Он был собран, как пружина.
— Так, поднимем бокалы за успешное завершение проекта! — Ольга взяла со стола фужер с шампанским. — Игорь молодец, вёл переговоры три месяца, но всё получилось. Теперь мы — официальные поставщики!
— Какие поставщики? — не удержалась я. Вопрос вырвался сам собой.
— Технического оборудования, — быстро, почти с раздражением ответил Игорь. — Сложная тема, ты не поймёшь.
— Да, Аня, не забивай голову, — махнула рукой Ольга. — Главное — результат. А результат — вот он. — Она обвела рукой зал, будто весь этот шикарный интерьер был их заслугой.
Ужин пошёл по накатанной колее. Ольга говорила о планах на отпуск в Альпах, о том, какую новую машину они присматривают Игорю — «ведь «Мерседес» уже два года, надо обновлять». Игорь вставлял деловые термины, говорил о тендерах и кассовой дисциплине. Мама слушала, разинув рот, и я видела, как она искренне гордится. Она ловила каждый его взгляд, каждое слово, как благословение.
Меня тошнило от этой игры. Каждый их взгляд, каждая улыбка были фальшивыми. Я сидела, ковыряла салат и чувствовала, как гнев медленно, но верно поднимается от самого желудка к горлу. Он был холодным, тяжёлым и неумолимым.
И тогда Ольга решила нанести удар. Она обвела меня оценивающим взглядом и сладким голосом произнесла:
— Ань, ну когда ты уже замуж выйдешь? Тридцать лет на пороге, а ты всё одна. Чайлдфри — это, конечно, модно, но всё-таки семья — это святое. Посмотри на нас с Игорем. — Она положила руку ему на плечо. — Поддержка, опора. А ты одна, как перст. Жалко тебя, честное слово.
Она сказала это с такой ядовитой, притворной жалостью, что мама даже кивнула в такт.
— Оля права, дочка. Надо о душе подумать. Не будешь же ты всю жизнь с кошками одной жить.
Это был последний гвоздь. Последняя капля. Та самая ложка дёгтя, которая переполнила бочку мёда лжи, в которой они меня топили годами.
Я медленно опустила вилку на тарелку. Звон стекла прозвучал неестественно громко. Я подняла голову и посмотрела сначала на Ольгу, потом на Игоря. В зале вдруг стало тихо. Даже фоновый джаз будто притих.
— Хорошо, — сказала я очень тихо, но так чётко, что каждое слово было слышно. — Давай поговорим о поддержке. О семье.
Ольга нахмурилась, почуяв неладное.
— Что это значит?
— Это значит, — я перевела взгляд на Игоря, — что я восхищаюсь твоей работоспособностью, Игорь. По двенадцать часов за рулём — это настоящий подвиг. Особенно после «сложных переговоров».
Лицо Игоря стало каменным. Ольга замерла с поднесённым ко рту бокалом.
— О чём ты? — пролепетала она.
— О бизнесе, — сказала я, не отводя глаз от зятя. — О твоём бизнесе, Игорь. О том, что «Вектор-Успех» с уставным капиталом в десять тысяч и с моей мамой в учредителях — это просто красивая вывеска. О том, что твой настоящий «крупный контракт» — это возить людей из точки А в точку Б за триста рублей. О том, что ты каждый вечер моешь свою рабочую «Октавию» и переодеваешься в костюм, чтобы сесть в кредитный внедорожник и приехать домой, играя роль успешного человека.
В глазах Игоря вспыхнула настоящая, дикая ярость. Он рванулся было с места, но опустился обратно, сжав кулаки на скатерти.
— Ты что, следила за мной?! — прошипел он так, что слюна брызнула на хрустальный стакан.
— Да, — спокойно ответила я. — Я видела тебя на перекрёстке. Я видела, как Оля провожает тебя на смену. Я видела, как ты весь день возишь бабушку из магазина, а студента — в общагу. Это и есть твой «тендер»? Твой «госзаказ»?
— Аня, что ты такое говоришь?! — вскрикнула мама. Её лицо побелело. — Игорь, что она имеет в виду?
— Она имеет в виду, что её муж — таксист, мама, — сказала я, наконец глядя на неё. — Не бизнесмен. Не поставщик. Обычный таксист, который скрывает свою работу, потому что им со своей женой стыдно в этом признаться. А фирма — это просто бумажка, чтобы пустить пыль в глаза и, возможно, уходить от налогов. И они втянули в это тебя. Сделали тебя номинальным директором, чтобы было удобнее.
В зале воцарилась оглушительная тишина. Ольга смотрела то на меня, то на Игоря широко раскрытыми глазами, в которых сначала было непонимание, а потом медленно, как ледяная вода, стало подниматься осознание. Осознание того, что её муж, возможно, врал и ей.
— Это... это неправда, — хрипло сказала она. — Игорь, скажи ей, что это неправда! Скажи!
Но Игорь молчал. Он смотрел на меня с такой ненавистью, что, казалось, воздух между нами зарядился током. Его молчание было красноречивее любых слов.
— Таксист? — прошептала мама. Она смотрела на Игоря, будто видя его впервые. — Ты... ты на такси работаешь? А фирма? Зачем ты меня в это втянул? Я же доверяла тебе!
— Мама, всё не так... — начал было Игорь, но голос его сорвался.
— Как же не так? — голос Ольги взвизгнул до истерики. Она вскочила, опрокинув стул. Все в зале обернулись на шум. — Ты мне клялся! Ты говорил, что всё хорошо! Ты заставлял меня врать всем! А сам... сам что? Шофёрил?! Все эти бриллианты, машины... это всё на что? На водительскую зарплату? Да ты с ума сошёл!
Она схватила свою сумочку и швырнула её со всей силы в Игоря. Сумочка скользнула по его плечу и упала на пол, рассыпав содержимое. Пудреница разбилась с хрустальным звоном.
— Всем было стыдно за тебя, Аня! — закричала она, повернувшись ко мне, её лицо было искажено гримасой злобы и стыда. — А теперь... теперь ты довольна? Ты разрушила всё! Ты всегда нам завидовала!
— Я не завидовала вашей лжи, — холодно ответила я, вставая. — Вы разрушили всё сами. Вы построили жизнь на песке и теперь удивляетесь, что она рушится. Мама, пойдём.
Но мама не двигалась. Она сидела, глядя в одну точку, и по её щекам медленно текли слёзы. Слёзы горького разочарования и стыда.
Игорь тоже поднялся. Он подошёл ко мне вплотную. От него пахло дорогим одеколоном и потом.
— Ты пожалеешь об этом, — тихо, но очень внятно сказал он. — Ты уничтожила мою семью. Я этого не прощу.
Я не отступила ни на шаг, встретив его взгляд.
— Ты сам её уничтожил. Я просто открыла окно, чтобы выветрился запах твоей лжи.
Я обошла его, взяла маму под руку и повела к выходу. За спиной оставался скандал, шёпот официантов, рыдающая Ольга и Игорь, который смотрел нам вслед взглядом, полным беспомощной ярости.
Мы вышли на холодную улицу. Мама молчала, лишь судорожно сглатывала комок в горле. Я поняла, что война только началась. И теперь они будут мстить.
Мама молчала всю дорогу. Она сидела в такси, отвернувшись к окну, и её плечи время от времени вздрагивали. Я не решалась заговорить первой. В горле стоял ком. Я понимала, что своим разоблачением нанесла ей рану, возможно, более глубокую, чем Ольге и Игорю.
Когда мы вошли в мою квартиру, мама наконец обернулась ко мне. Её лицо было осунувшимся, старым.
— Это правда, Анечка? — спросила она глухо. — Всё, что ты сказала? Не по злобе, не чтобы их унизить? Ты точно всё проверила?
Я кивнула, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы — не от жалости к ним, а от боли за неё.
— Я видела его за рулем такси, мама. Своими глазами. А потом проверяла информацию о фирме. Она оформлена на тебя. Ты ничего не подписывала, не помнишь?
Она медленно опустилась на стул на кухне, закрыла лицо руками.
— Подписывала... Год назад, кажется. Игорь сказал, что для отчётности, что так удобнее для налогов, что он всё сам сделает. Я даже читать не стала, я же ему доверяла... как родному сыну.
Её голос сорвался на тихое рыдание. Я села напротив, осторожно положила руку на её сжатые кулаки.
— Они пользовались твоим доверием. Они выстроили целую жизнь на лжи. И заставляли нас в это верить.
— Но зачем? — простонала мама, глядя на меня мокрыми от слёз глазами. — Зачем было врать? Мы бы приняли их любыми. Если бы им было трудно, мы бы помогли...
— Гордыня, — тихо сказала я. — Олина гордыня. Ей с детства нужно было быть лучше всех. А Игорь... он просто хотел ей угодить. Или сам захотел той жизни, которую они изображали. И пошло-поехало.
Мама провела с ночь у меня. Мы почти не спали. Она вспоминала мелочи, которые раньше не замечала: как Игорь отмахивался от вопросов о деталях бизнеса, как у них постоянно «проблемы с поставщиками» или «задержки оплаты», но деньги на новые вещи всегда находились. Как он никогда не мог встретиться днём в будни.
Утром она выглядела немного спокойнее, но в глазах была глубокая печаль.
— Я поеду домой, — сказала она. — Мне нужно... всё это переварить. И с Олей поговорить.
— Мама, будь осторожна, — попросила я. — Они сейчас, скорее всего, в ярости. И будут винить во всём меня. И тебя заодно.
Она тяжело вздохнула и кивнула.
Первые дни после скандала прошли в гробовой тишине. Ни Ольга, ни Игорь не звонили. Но я чувствовала, что это затишье перед бурей. Я почти не выходила из дома, отпросилась с работы на неделю, сославшись на семейные обстоятельства. Мне было страшно. Слова Игоря в ресторане: «Ты пожалеешь» — висели в воздухе тяжёлой угрозой.
И буря грянула на четвёртый день. Сначала позвонила тётя Люда, мамина сестра.
— Аня, что же это творится? — её голос звучал шокированно и осуждающе. — Оля мне звонила, рыдала в трубку. Говорит, ты на почве зависти публично опозорила её мужа, оболгала его! Устроила истерику в ресторане! Она говорит, у неё сейчас нервный срыв, а Игорь из-за переживаний чуть ли не инфаркт схватил!
— Тётя Люда, — попыталась я вставить слово, но она не слушала.
— Как ты могла? Родная сестра! Даже если у них какие-то временные трудности, нельзя же так! Ты же всё равно живёшь скромно, тебе что, было мало? Завидовала, вот и всё!
Она отчитала меня минут десять и бросила трубку. Вслед за ней позвонил двоюродный брат, потом старая подруга мамы. Всем им Ольга успела рассказать свою версию: я — завистливая неудачница, которая не смогла пережить успеха сестры и оклеветала её мужа, разрушив семью. Я пыталась что-то объяснить, но мои слова тонули в потоке их праведного гнева и готовности верить «несчастной Олечке».
Ко мне в мессенджер стали приходить гневные сообщения от Игоря. Короткие, как удары ножом.
«Смотри, чтобы потом не было мучительно больно».
«Разрушительница.Ты получишь по заслугам».
«Мать из-за тебя плачет.Довольна?»
Я не отвечала. Просто сохраняла скриншоты. Вдруг пригодятся.
Но самым болезненным был звонок от мамы на пятый день. Она плакала.
— Они приехали, Аня. Оля и Игорь. Оля кричала, что я плохая мать, что я всегда тебя любила больше, что я позволила тебе уничтожить её жизнь. Игорь молчал. Потом сказал, что если я не встану на их сторону и не заставлю тебя извиниться перед всем семейством, они... они отрекутся от меня. Внуков у меня не будет никогда.
— Мама, они манипулируют тобой! — воскликнула я, чувствуя, как бессильная злость душит меня. — У них нет никаких детей! И никогда не было в планах!
— Я знаю... я знаю, дочка. Но так больно слышать это от родной кровиночки... Она сказала, что я больше не её мать.
Мы проговорили ещё час, и я уговорила её приехать ко мне пожить, пока всё не уляжется. Она согласилась, сломленная и бесконечно уставшая.
В тот же вечер мне позвонил Сергей. Мы с ним давно дружили, он работал в банке аналитиком. Мы иногда вместе ходили в кино, но наши отношения так и оставались в рамках тёплой дружбы.
— Анна, ты в порядке? — его голос звучал тревожно. — Я тут встретил твоего зятя. В банке. Он оформлял очередной микрозайм. И, кажется, не первый.
Я похолодела.
— Ты уверен?
— Совершенно. Я, конечно, не имею права разглашать, но... как друг. Я случайно увидел его историю запросов, когда коллега с ним работала. У него пять невыплаченных займов в разных МФО и просрочки по кредитным картам. И сумма... очень внушительная. Это не временные трудности, Анна. Это финансовая яма.
Я поблагодарила его и положила трубку. Всё складывалось в ужасающую картину. Они жили не просто на лжи. Они жили в долг. И чем больше долгов, тем больше нужно было лгать, чтобы поддерживать видимость успеха и брать новые кредиты. Это была пирамида, обречённая на падение.
Ночью я не могла уснуть. Я ворочалась, прокручивая в голове все события. И вдруг телефон на тумбочке завибрировал. Не звонок. СМС. С незнакомого номера.
Я открыла сообщение. И кровь застыла в жилах.
«Цена сплетницам и стервям, которые лезут не в своё дело, бывает очень высока. Последнее предупреждение. Заткнись и извинись. Иначе узнаешь, что такое настоящие проблемы. Ты думаешь, ты всё про нас знаешь? Ошибаешься. Мы знаем всё про тебя».
Сообщение было без подписи. Но я не сомневалась, от кого оно. Это была угроза. Чёткая, недвусмысленная.
Я вскочила с кровати, заперла дверь на цепочку, хотя она и так была заперта. Моё сердце колотилось где-то в горле. Я подошла к окну и отодвинула край шторы. Во дворе было пусто, лишь одинокий фонарь освещал пустые качели.
«Мы знаем всё про тебя».
Что они могли знать? Что они могли сделать? Распространять клевету дальше? Пожаловаться на меня на работу? Угрожать физически?
Я опустилась на пол у кровати, обхватив колени руками. Страх был холодным и липким. Я была одна против двух озлобленных, загнанных в угол людей, которые уже потеряли слишком много, чтобы останавливаться.
Я посмотрела на скриншоты с угрозами, на сохранённое сообщение. Нужно было идти в полицию? Но что я скажу? «Мне угрожают родственники, которых я публично разоблачила во лжи»? Это звучало как мелочная семейная склока. К тому же, у меня не было доказательств, что это именно они. Номер-то чужой.
Я встала, налила себе стакан воды дрожащими руками. Нет, в полицию пока рано. Но и делать вид, что ничего не произошло, больше нельзя.
Они объявили мне войну. Холодную, информационную, с угрозами в тёмном переулке. Значит, и я должна перестать быть просто оскорблённой сестрой. Нужно было защищаться. И защищать мать.
Я открыла ноутбук и создала новую папку. Назвала её «Доказательства». И начала собирать в неё всё: скриншоты сообщений Игоря, скриншот последней угрозы, копии выписки из ЕГРЮЛ на маму, дату и время моей слежки. Записала звонок Сергея на диктофон (я предупредила его об этом, и он согласился). Всё, что могло пригодиться.
Утром, когда мама должна была приехать, я уже не чувствовала прежнего страха. Его сменила холодная, сосредоточенная решимость. Они думали, что я сломаюсь под давлением. Что испугаюсь их угроз и замолчу.
Они ошибались. Тихая, незаметная бухгалтерша, которая всё пешком, только что начала свою первую и последнюю в жизни битву. Не за деньги. Не из зависти. А за правду, которая оказалась дороже всей их показной роскоши.
Война была объявлена. Теперь нужно было выиграть её.
Мама переехала ко мне. Её чемодан стоял в углу гостиной, а сама она всё время пребывала в какой-то тихой, отрешённой апатии. Она молча готовила еду, смотрела телевизор, не видя его, и вздрагивала от каждого звонка в домофон. Я видела, как она тайком плачет на кухне, и чувствовала себя одновременно виноватой и беспомощной. Разрушить иллюзии — это одно, а видеть, как от этих иллюзий страдает родной человек — совсем другое.
Сергей, узнав, что происходит, стал заходить почти каждый день. Он приносил маме пироги от хорошей кондитерской, а мне — распечатки сухих финансовых отчётов, которые говорили больше любых слов.
— Я не мог не копнуть глубже, — сказал он однажды вечером, когда мама ушла в свою комнату. Мы сидели на кухне, и передо мной лежали графики и цифры. — Это не просто долги. Это система. Он брал новые займы, чтобы платить по старым. Проценты кабальные. Последний займ он брал под залог автомобиля. Того самого «Мерседеса».
— Значит, они могут его потерять? — тихо спросила я.
— Не «могут». Потеряют. И очень скоро. Если он не вносит платежи, а по графику он уже просрочил, через неделю-две начнётся процедура взыскания. И это ещё не всё.
Он отложил бумаги и посмотрел на меня серьёзно.
— Анна, фирма на твою маму. Если есть доказательства, что она не вела реальной деятельности, а использовалась для прикрытия или, того хуже, для обналичивания или ухода от налогов, твоей маме могут предъявить претензии. Вплоть до уголовных. Она учредитель и формально руководитель.
У меня похолодело внутри.
— Но она ничего не знала! Она просто подписала бумаги!
— В суде это придётся доказывать. И, поверь, её зять постарается сделать всё, чтобы виновата оказалась она. Чтобы спасти свою шкуру.
Я закрыла глаза. Ситуация была хуже, чем я могла предположить. Мой удар по их лживому благополучию привёл к тому, что под удар ставили маму. Они, конечно, сделают её крайней.
На следующий день, когда я была на работе, пытаясь хоть как-то сосредоточиться на цифрах, мне позвонила мама. Её голос был странным — не испуганным, а пустым.
— Аня, тут Оля звонила.
Я моментально напряглась.
— Что она сказала? Опять угрожала?
— Нет... Она плакала. Говорит, что с Игорем случилась беда. Попал в аварию. На такси. Он в больнице.
Всё внутри у меня оборвалось. Несмотря на всю ненависть и гнев, первым чувством был ужас. Человеческий ужас.
— Жив? Что с ним?
— Жив, — мама сглотнула. — Но сильно разбит. Перелом ребра, сотрясение, множество ушибов. И... и пассажирка его, женщина, тоже пострадала. Её увезли в другую больницу. Оля кричала, что всё из-за тебя. Что он был не в себе после того скандала, не спал, вот и не справился с управлением. Теперь у него ещё и иск от этой пассажирки будет.
Я села на стул в кабинете, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
— В какой больнице?
Мама назвала районную больницу. Я сказала, что приеду за ней, и мы поедем вместе. Я понимала, что это может быть ловушкой, новой провокацией, но не поехать я не могла. Виновата я в аварии или нет — это вопрос. Но человек в больнице.
Мы молча ехали в такси. Мама сжала в руках сумку, куда положила яблоки и печенье — автоматический жест матери, везущей передачу в больницу.
В приёмном покое царила привычная суета. Мы узнали номер палаты и поднялись на третий этаж. Прежде чем зайти, я заглянула в полуоткрытую дверь.
Игорь лежал на койке, бледный, с синяком под глазом и царапиной на щеке. Рука была в гипсе. Рядом сидела Ольга. Она выглядела ужасно: опухшее лицо, слезами размазана тушь, волосы всклокочены. Она не рыдала, а сидела, уставясь в пол, и безостановочно теребила край куртки.
Я постучала и вошла с мамой. Ольга вздрогнула и подняла на нас глаза. В них не было привычной ненависти или злобы. Только глубокая, всепоглощающая пустота и усталость.
Игорь повернул голову. Увидев нас, он не стал кричать. Он просто смотрел. Его взгляд был мутным от лекарств, но в нём читалось что-то сломленное.
— Зачем пришли? — хрипло спросила Ольга. — Чтобы убедиться, что он ещё жив?
— Мы пришли узнать, как он, — тихо сказала мама, ставя сумку на тумбочку. — Что врачи говорят?
— Врачи говорят — будет жить, — прошептал Игорь. Голос его был слабым, беззвучным. — А вот такси — нет. И прав... прав тоже, наверное, нет.
Он замолчал, закрыв глаза.
— Какая авария? — спросила я, обращаясь к Ольге.
Та безразличным тоном, словно зачитывала сводку, ответила:
— Он выезжал со второстепенной, не увидел машину. Удар в дверь. У него не было страховки на такси. Работал неофициально. Пассажирка — какая-то женщина, она кричала, что у неё травма позвоночника. Её адвокат уже звонил. Они подают иск. На крупную сумму.
В палате повисла тишина. Звучали только шаги в коридоре и чьи-то приглушённые стоны.
— А «Мерседес»? — не удержалась я.
Ольга горько усмехнулась.
— Приставы пришли сегодня утром. Прямо перед тем, как позвонили из больницы. За долги. Забрали. Ключи забрали. Сказали, если в течение десяти дней долг не погасим, машину продадут с торгов. А долг — больше стоимости этой дурацкой тачки.
Она наконец подняла на меня глаза. В них уже не было прежней надменности. Было отчаяние.
— Довольна? Всё, что ты хотела? У нас теперь нет ничего. Ни машины, ни денег, ни здоровья. Квартиру, наверное, тоже скоро заберут — она в ипотеке, а платить нечем.
Я хотела сказать, что это не я набрала им кредитов. Не я заставила его работать неофициально и попасть в аварию. Но слова застряли в горле. Потому что, по большому счёту, она была права. Я стала тем камнем, который обрушил лавину. Лавина уже давно копилась, но толчок дала именно я.
— Что вы собираетесь делать? — спросила мама, и её голос дрогнул.
— Что делать? — Ольга бессильно развела руками. — Лечить его. А потом... не знаю. Продавать вещи, наверное. Шубу, украшения. Если их не опишут тоже.
Игорь открыл глаза и с трудом повернулся к нам.
— Галина Петровна... — он с усилием выговорил. — Простите меня. Я... я втянул вас. Я думал, что справлюсь, что выкручусь. А теперь... теперь вам тоже могут прийти бумаги. Из налоговой. Я... я там кое-что не доделал.
Он не сказал, что именно, но было понятно всё. Налоговая отчётность, которую он, вероятно, не подавал, или подавал с грубыми нарушениями. И отвечать за это формально должна была мама.
Мама молчала. Она смотрела на этого сломленного, испуганного человека, своего «успешного зятя», и по её лицу текли слёзы. Слёзы не жалости, а горького разочарования и стыда.
— Встанешь на ноги — исправишь, — наконец тихо сказала она. — А сейчас надо лечиться.
Мы пробыли ещё минут двадцать. Молчали в основном. Ольга уже не обвиняла, она была слишком опустошена для этого. Когда мы вышли в коридор, мама взяла меня под руку и крепко сжала.
— Поехали домой, дочка.
В такси она сказала, глядя в окно:
— Ты была права. Ложь всегда приводит к беде. Вот только эта беда... она настигает всех. И правых, и виноватых. Мне страшно, Аня. Что теперь будет? С налогами, с этой пассажиркой?
Я обняла её за плечи.
— Разберёмся, мама. Вместе. Сейчас самое главное — юридически от тебя всё отгородить. Мы найдём хорошего юриста. И, может быть... может быть, стоит Оле предложить помощь. Не денег. А помощи в том, чтобы разобраться с этим бардаком.
Мама покачала головой.
— Она не примет. Гордая слишком. Да и я... я не знаю, смогу ли я с ними сейчас общаться. Слишком больно.
Дома меня ждало сообщение от Сергея. Короткое: «Звони, как освободишься».
Я вышла на балкон, закрыла за собой дверь и набрала его номер.
— Анна, — его голос был напряжённым. — Ты в курсе про аварию?
— Да, только что из больницы.
— Так вот, это ещё не всё. Коллега из службы безопасности только что проговорился. На твоего зятя заведено дело в банке. Не просто за долг. Подозревают в предоставлении поддельных справок о доходе при оформлении одного из кредитов. Это уже статья Уголовного кодекса. Мошенничество.
Мир вокруг поплыл. Карточный домик не просто рухнул. Он рухнул, рассыпавшись на тысячи острых осколков, которые теперь летели во всех направлениях, раня всех, кто был рядом.
— Сергей, — с трудом выговорила я. — Моя мама... как ей защититься?
Он помолчал.
— Нужен адвокат. Срочно. Завтра же. И тебе тоже. Потому что если он начнёт говорить, что ты что-то знала или была в сговоре, чтобы опорочить его... Тебя тоже могут втянуть в разбирательство как свидетеля. Или даже хуже.
Я опустилась на балконный стул. Холодный пластик обжёг кожу сквозь тонкую ткань брюк.
Война, которую я начала, желая лишь вывести ложь на свет, превратилась в нечто чудовищное и неконтролируемое. Теперь под ударом были свобода и благополучие реальных людей. И оставался только один вопрос: как остановить эту лавину, чтобы она не похоронила под собой всех нас?
Юрист, которого мы с Сергеем нашли, оказался дельным и спокойным мужчиной лет пятидесяти. Он выслушал нашу сумбурную историю, просмотрел документы и сказал матери главное: как учредитель, она несёт ответственность в пределах уставного капитала. Десять тысяч рублей. Всё остальное — налоговые штрафы, пени — можно оспорить, доказав, что она не вела реальной деятельности и была введена в заблуждение.
— Для этого, — сказал он, убирая очки, — нам нужны доказательства. Ваши показания, показания вашей дочери. И, желательно, признательные показания самого господина Семёнова. Если он подтвердит, что использовал фирму как ширму без вашего ведома, у налоговой не будет к вам претензий. Уголовная ответственность вам не грозит.
Мы вышли от него с чувством осторожного облегчения. Путь был ясен, но он лежал через Игоря. А Игорь лежал в больнице, и что он скажет теперь, когда его мир рухнул, было неизвестно.
Он пролежал там ещё неделю. Ольга, как я узнала от мамы, которая изредка с ней созванивала, практически не отходила от него. Она продала свои бриллиантовые серьги и часть гардероба, чтобы оплатить срочные лекарства и консультации. Реальность, жестокая и неприглядная, входила в их жизнь без спроса.
Через десять дней после нашей встречи в больнице, вечером, когда я мыла посуду, а мама смотрела сериал, раздался негромкий, но настойчивый звонок в дверь. Мы переглянулись. После всех угроз я установила глазок и цепочку.
Я подошла к двери, замерла. В глазок было видно мужское лицо. Бледное, осунувшееся, с тенью отросшей щетины. Игорь.
— Кто? — спросила я, не открывая.
— Это я, — послышался глухой, безжизненный голос. — Игорь. Можно войти? Одного.
Я обернулась к маме. Она сжала ручки кресла, её лицо выразило страх и смятение. Я кивнула ей, мол, всё в порядке, и отстегнула цепочку.
Он вошёл, и я с трудом узнала в нём того самого человека. Он был одет в старый, помятый спортивный костюм, на ногах — потрёпанные кроссовки. Он держался за косяк, как будто боялся упасть, его правая рука всё ещё была в гипсе. Он похудел, плечи ссутулились, и во всей его фигуре не осталось ни капли былой напыщенной уверенности.
— Здравствуйте, — тихо сказал он, глядя куда-то мимо меня.
— Проходи, — ответила я, отступая в сторону.
Он прошёл в прихожую, но дальше не двинулся, словно не решаясь осквернить чистый пол гостиной своим присутствием.
— Садись в кухне, — предложила я, направляясь туда.
Мама осталась в комнате, но я знала, что она прислушивается к каждому нашему слову.
Игорь сел на краешек стула у стола. Я поставила перед ним чашку, автоматически насыпала заварки, налила кипятка. Руки сами делали привычные движения, пока мозг пытался осознать происходящее.
Он молчал. Смотрел на пар, поднимающийся из чашки.
— Спасибо, что пустили, — наконец произнёс он, не поднимая глаз. — Я... я больше ни к кому пойти не мог.
Я села напротив, ждала.
— Оля дома, — продолжал он, словно монтируя речь из тяжёлых, неповоротливых кусков. — Она плачет. Или спит. Я её почти за две недеи сгубил. И вас... всех.
Он замолчал, сглотнул. Его кадык болезненно задергался.
— Я пришёл не оправдываться. Оправдываться нечем. Я пришёл... чтобы сказать правду. Всю. Чтобы вы знали, с кем на самом деле ваша сестра живёт. И чтобы... чтобы вас, Галину Петровну, от греха подальше вывести.
Он поднял на меня глаза. В них не было ни злобы, ни ненависти. Только глубокая, всепоглощающая усталость и стыд.
— Я не бизнесмен. Я никогда им не был. Когда познакомился с Олей... она была такая яркая, красивая. Ей хотелось всего: ресторанов, поездок, шуб. А я был простым менеджером по продажам в автодилере. Зарплаты хватало, но не на её мечты. Я хотел ей угодить. Показать, что я её достоин.
Он отхлебнул чаю, поморщился от горячего.
— Потом был кризис, меня сократили. А Оля уже привыкла к определённому уровню. И я... я соврал. Сказал, что открываю свой бизнес, что вот-вот пойдут большие деньги. Взял первый кредит, купил ей шубу. Потом второй — на машину. Чтобы водить её на работу, как успешный. А денег-то не было. И я пошёл в такси. Сначала по ночам, думал, временно. Потом — постоянно. Фирму «Вектор-Успех» открыл, потому что таксисту-ИП проценты по займам давали хуже, а «директору ООО» — лучше. А чтобы не светиться самому, уговорил Галину Петровну помочь, родственников ведь не проверяют. Сказал, что для налоговой выгоды.
Он говорил монотонно, без эмоций, как будто зачитывал протокол своих преступлений.
— Чем больше врал, тем больше приходилось врать. Новые кредиты, чтобы покрыть старые. Новые подарки Оле, чтобы она не заподозрила. Я уже сам забыл, где правда, а где ложь. Каждый день — раздвоение. Утром надеваю старую куртку, сажусь в свой таз консервный и вкалываю до седьмого пота. Вечером — душ, дорогой парфюм, костюм, другая машина и роль успешного предпринимателя. Я так устал. Я так хотел, чтобы всё это закончилось. Но остановиться уже не мог. Это как наркотик.
Он замолчал, опустив голову. Его плечи затряслись.
— А потом ты всё увидела. И всё рассыпалось. Я не злился на тебя. Я испугался. Потому что ты посмотрела на меня и увидела не того, кем я притворялся, а того, кем был. И это было самое страшное. А потом пошло-поехало... И авария... Я действительно не выспался, нервничал, мы с Олей ругались. И не справился. И теперь эта женщина... — его голос сорвался. — Я всё заслужил. Все долги, все проблемы. Но Оля-то... она чего заслужила? Она просто верила мне. Хотела красивой жизни. Я её в эту кабалу втянул. И вашу маму.
В комнате стало тихо. Слышно было только его тяжёлое дыхание и тиканье часов. Я смотрела на этого сломленного человека и не чувствовала ни торжества, ни злорадства. Только огромную, давящую грусть.
— Что теперь будешь делать? — спросила я наконец.
— Не знаю, — честно признался он. — Долги отдавать. Судиться с этой пассажиркой — у неё, к счастью, переломов нет, просто ушибы и испуг, но адвокат её запросит миллион, конечно. Работать. Но уже официально. И честно. Если, конечно, в тюрьму не посадят за эти справки в банк.
— Адвокат говорит, — осторожно начала я, — что маме нужно твоё официальное показание. Что она не вела деятельность, что ты всё делал без её ведома.
Он тут же кивнул, будто ждал этого.
— Конечно. Я всё напишу, всё подпишу. Куда угодно. Я уже всё рассказал своему адвокату. Пусть хоть это исправлю.
Он допил чай и поднялся. Стоял, глядя в пол.
— Передайте Галине Петровне... что я прощения не прошу. Его и быть не может. Но скажите, что я сделаю всё, чтобы её не втянули. И... и вам спасибо, что выслушали. И что пустили.
Он повернулся, чтобы уйти.
— Игорь, — окликнула я его. Он остановился. — Оле передать что-нибудь?
Он обернулся, и в его глазах впервые мелькнула живая, страдальческая искра.
— Скажите ей... что я её люблю. По-настоящему. И что очень виноват.
Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Я долго сидела на кухне, остывший чай стоял передо мной. Потом вошла мама. Она села рядом, её глаза были красными.
— Всё слышала? — спросила я.
— Всё, — кивнула она. — Бедный мальчик. До чего себя довёл.
— Он не мальчик, мама. Он взрослый мужчина, который принял чудовищно неправильные решения.
— Знаю, знаю... — вздохнула она. — Но как же тяжело... наверное, всё время жить в страхе, что тебя разоблачат. Нести этот крест.
Мы помолчали. Злость и обида, которые кипели во мне всё это время, куда-то ушли. Осталась усталость и пустота. Он оказался не монстром, а слабым, запутавшимся человеком, который совершил роковую цепь ошибок. И его крах был настолько тотальным, что радоваться здесь было нечему.
— Поможешь им? — неожиданно спросила мама.
Я посмотрела на неё.
— Юридически — да. Помогу составить бумаги для налоговой, чтобы тебя вывели из-под удара. Деньгами — нет. У меня их нет. И давать в долг тем, кто по уши в долгах, — только всё усугубить.
— А просто... по-человечески?
Я подумала об Оле, которая сейчас одна в их пустой, заложенной квартире. Об её истерике в ресторане, которая была криком загнанного в ловушку животного. О её опустошённом лице в больнице.
— Не знаю, мама. Слишком много было яда. Слишком больно. Может быть, со временем... но не сейчас.
Она кивнула, поняв. Мы сидели вдвоём в тихой кухне, и прошлое, такое яркое и лживое, безвозвратно рухнуло за окном, оставив после себя тихий, печальный и очень неприглядный настоящий день. Но в этом дне, по крайней мере, не было лжи. И это уже было что-то.
Прошел год. Непростой, медленный год, в котором каждый месяц был похож на тяжелый подъем в гору. Но мы поднимались. Каждый своей тропой.
Мама вернулась в свою квартиру через два месяца. Налоговая, после предоставления всех документов и официального заявления Игоря, закрыла проверку без штрафов. С неё сняли все подозрения. Она похудела, стала тише, но в её глазах появилось что-то твёрдое, чего не было раньше — понимание, что слепое доверие может быть опасно. Она перестала делить нас с Ольгой на успешную и не очень. Просто перестала.
Мы с Сергеем, который всё это время был рядом — с дельными советами, с терпением, с крепким плечом, — начали встречаться. Без пафоса и громких слов. Просто однажды я поняла, что хочу, чтобы этот спокойный, надёжный человек был в моей жизни всегда. Он помог мне найти хорошего адвоката для мамы, а потом, по мере сил, помогал советами и Игорю. Без фамильярности, строго по-деловому. Это было его способом поддержать меня.
Их жизнь, жизнь Ольги и Игоря, изменилась до неузнаваемости. Они продали квартиру в ипотеке, пока банк не выставил её на торги. Рассчитались с самыми злыми кредиторами, теми, что грозили уголовными делами. От иска пассажирки их спас страховой полис ОСАГО, который, к счастью, был на легковую машину, и адвокат, сумевший доказать обоюдную вину в аварии. Но деньги, вырученные от продажи квартиры, таяли на глазах.
Однажды поздней осенью, проезжая в машине с Сергеем по спальному району на окраине города, я увидела её. Ольгу. Она выходила из подъезда типовой панельной девятиэтажки, держа в руках сетку с продуктами из соседнего дисконтера. На ней был простой тёмный пуховик, джинсы и кроссовки. Волосы были собраны в небрежный хвост, без сложной укладки. Она шла, чуть сгорбившись, не глядя по сторонам, полностью погружённая в свои мысли. В этой женщине было трудно узнать мою блистательную сестру.
— Остановиться? — тихо спросил Сергей, заметив мой взгляд.
Я покачала головой.
— Нет. Не сейчас.
Мы проехали мимо. Я не хотела её унижать ещё больше этим встречным взглядом, этим немым вопросом: «Ну как?» Она и так всё потеряла. Игорем, правда, которого он так боялся, оказалась страшнее любого вымысла.
Ещё через пару месяцев мама, осторожно, словно боясь взорвать минное поле, сообщила, что Ольга устроилась на работу. Администратором в салон красоты эконом-класса в их районе.
— Говорит, народу много, кричат постоянно, — рассказывала мама, — но платят исправно. Игорь тоже работает. Водителем в крупной таксомоторной компании. Официально, с соцпакетом. Машину им служебную дали, старую, но свою. Он теперь дома только ночует.
— Они вместе? — спросила я.
— Живут вместе, — вздохнула мама. — Но как — не знаю. Не до расспросов. Оля со мной говорит скупо, только о делах. Не жалуется. Но и не хвастается, конечно.
И вот сейчас, ровно через год после того скандального ужина в «Монархе», мы с Сергеем ехали по делам. Я смотрела в окно на слякотный предновогодний город. И вдруг увидела знакомую стоянку такси у крупного торгового центра. Среди ряда машин с жёлтыми шашечками стояла и серая «Октавия». А рядом с ней, прислонившись к капоту и куря, стоял Игорь.
Он был в форменной тёмной куртке с логотипом компании. Лицо стало грубее, резче, но в нём появилось какое-то новое спокойствие. Не благополучие, а скорее усталое принятие. Он смотрел вдаль, на потоки машин, и курил, и в этой его позе не было ни тени того актёрского напряжения, которое было раньше.
— Сергей, притормози, пожалуйста, — попросила я.
Он без вопросов перестроился в крайний ряд и остановился на обочине, чуть впереди. Я вышла из машины. Холодный ветер ударил в лицо. Я сделала несколько шагов по грязному снегу.
Игорь заметил движение, обернулся. Увидел меня. На его лице не отразилось ни ужаса, ни злобы, ни даже удивления. Он медленно, как будто давая себе время, потушил окурок о подошву ботинка и выпрямился.
Мы стояли в нескольких метрах друг от друга, разделённые годом молчания, скандалов, потерь и тяжёлого труда.
— Здравствуй, — наконец сказала я.
— Здравствуй, Аня, — ответил он. Его голос был низким, хрипловатым от простуды или от сигарет.
Неловкая пауза. Шум машин, крики таксистов, зазывающих пассажиров.
— Как дела? — спросила я, потому что нужно было сказать что-то ещё.
— Работаю, — пожал он плечами. — Как видишь. Честно. Без выкрутасов. Долги ещё есть, но уже не страшные. Потихоньку гасим.
Он посмотрел на нашу недорогую, но аккуратную иномарку, где за рулём сидел Сергей.
— Это твой?
— Да. Сергей.
— Хорошо, — кивнул Игорь. И добавил, глядя мне прямо в глаза: — По-человечески хорошо. Заслужила.
В его словах не было ни капли прежней язвительности. Была просто констатация факта.
— А у вас? — спросила я.
— Тяжело, — честно ответил он. — Но дышим. Оля работает. Не жалуется. Учится бюджет считать. Раньше-то она понятия не имела, куда деньги уходят.
Он помолчал, потом сказал:
— Спасибо тебе. За то, что тогда в налоговую помогла. За маму твою. Она... она иногда Оле передаёт котлеты или пирог. Оля ворчит, но ест. Ей, наверное, стыдно.
— Маме так легче, — сказала я. — Ей нужно чувствовать, что она всё ещё мать. Для обеих.
Он кивнул, снова достал пачку сигарет, потом, будто спохватившись, сунул её обратно в карман.
— Мне пора, заказ подъехал, — он махнул головой в сторону подходившего к стоянке мужчины. — Береги себя, Аня.
— И ты, — ответила я.
Он коротко кивнул, развернулся и пошёл к своей машине. Открыл водительскую дверь, что-то сказал пассажиру, сел. Через мгновение его «Октавия» тронулась с места и растворилась в потоке.
Я вернулась в машину. Сергей тронулся, взяв курс на наш дом, на нашу тихую, честную жизнь.
— Всё нормально? — спросил он, осторожно касаясь моей руки.
— Да, — ответила я, и это была правда. — Всё так, как должно быть.
Я смотрела на мелькающие за окном огни. Никакой злости, никакой жажды мести внутри не осталось. Осталась лишь лёгкая, печальная усталость и понимание.
Счастье оказалось не в том, чтобы казаться успешным, разъезжая на кредитном автомобиле и презирая тех, кто «всё пешком». Оно оказалось в тёплом свете окна, в которое ты возвращаешься вечером. В честной работе, за которую платят, пусть и не миллионы. В тихом голосе человека рядом, который не врал тебе ни разу. В умении смотреть правде в глаза, какой бы горькой она ни была, и нести за неё ответственность.
Они теперь жили своей правдой. Тяжёлой, серой, без блёсток. Но своей. И в этом, возможно, и был их шанс. Шанс когда-нибудь построить что-то настоящее. Не на песке лжи и долгов, а на твёрдой, неприглядной, но своей земле.
А я ехала домой. Туда, где меня ждали. Где не было места лжи. И в этом было моё, выстраданное и честное, счастье.