Двухэтажный, почерневший от времени сруб стоял на самом берегу, среди высоких сосен. Потемневшие от времени бревенчатые стены, крыльцо с покосившимися ступенями, резные наличники на окнах — всё говорило о том, что дом помнил другие времена.
— Хорошо здесь, правда? — Глеб забросил свою сумку на веранду. — Вода из колодца, печка топится дровами, удобства на улице — полная аутентичность.
Нина с восторгом осматривалась. После городской квартиры с её комфортом условия казались спартанскими, но в этом и заключалась особая прелесть — настоящая художественная коммуна, без условностей и бытовых излишеств.
Их оказалось шестеро: Глеб, Нина, Лена Соколова — тонкая, почти прозрачная девушка с короткой стрижкой, Валера Клюгин — бородатый мужчина лет сорока, молчаливый Костя Самарин и Денис с неизменной гитарой.
Они быстро обустроились. Девушкам досталась комната на втором этаже, мужчины расположились внизу. Дни потекли размеренно и одновременно наполненно. Утром, едва рассветало, Нина выходила на берег с этюдником. Волга открывалась перед ней — широкая, спокойная, с туманом, стелющимся над водой.
Она писала быстро, не задумываясь, пытаясь ухватить мимолётное состояние природы. После завтрака, обычно это был чай с бутербродами, они расходились кто куда. Лена писала на пленэре, сидя на веранде, Валера уходил вглубь леса, Костя предпочитал работать в доме. Глеб часто присоединялся к Нине. Он садился рядом, молча наблюдал за её работой, иногда делал замечания — точные, профессиональные.
В его присутствии она чувствовала странное волнение, словно сдавала экзамен строгому, но справедливому учителю.
— Вот теперь ты начинаешь чувствовать, — сказал он однажды, когда она показала ему пейзаж с баркасом, привязанным к старому причалу. — Видишь, как свет лёг? Ты поймала саму суть.
Вечерами они собирались на берегу. Разводили костёр, Денис играл на гитаре, они пили дешёвое вино из пластиковых стаканчиков и говорили об искусстве. Спорили до хрипоты, смеялись, мечтали о выставках и признании.
Нина словно окунулась в другую жизнь — яркую, настоящую, без условностей. Мысли о городе, о квартире, о Максиме отодвинулись, стали нечёткими, будто принадлежали другой девушке, а не ей.
Звонок Максима застал её врасплох. Она сидела на причале, болтая ногами в тёплой воде, когда зазвонил мобильный.
— Нина, я соскучился, — его голос, родной и какой-то уязвимый, вернул её на мгновение в ту, другую жизнь. — Я возьму отгулы на выходные, приеду к тебе. Хочу увидеть, как ты там, посмотреть на твои работы.
Нина растерялась. С одной стороны, она скучала по нему, с другой — здесь, среди этих людей, он будет чужим.
— Это… здорово, — выдавила она наконец. — Только…
Она вспомнила, что в деревне на следующий день намечалась свадьба местного парня. Вся их компания была приглашена — «для колорита», как пошутил Глеб.
— Что «только»? — напрягся Максим.
— Тут завтра свадьба, — быстро заговорила Нина. — Местный парень женится, нас всех пригласили. У меня нет ничего приличного. Макс, ты же поедешь домой — привези моё красное платье из шкафа. И туфли чёрные на каблуке. И ожерелье из маминой шкатулки, ладно?
Повисла пауза.
— Хорошо, — ответил он наконец. — Привезу.
Нина облегчённо вздохнула.
— Спасибо, милый. Жду тебя.
Она не позволила себе задуматься, что посылает мужа назад в город только ради платья. Мысль об этом была неприятной, цепляла что-то в глубине души, и Нина предпочла её отогнать.
Вечером она рассказала остальным о приезде мужа. Реакция была сдержанной. Лена пожала плечами, Валера хмыкнул, Костя промолчал. Только Глеб внимательно посмотрел на неё.
— Он впишется в нашу компанию?
— Конечно! — поспешно ответила Нина. — Максим очень эрудированный.
Максим приехал вечером следующего дня — пыльный, уставший после долгой дороги. Четыре часа на автобусе до города, потом сборы, снова дорога. Но он улыбался, протягивая ей чехол с платьем и сумку с туфлями.
— Держи. Ты будешь самая красивая.
Нина благодарно чмокнула его в щеку, но уже мысленно была на свадьбе.
— Спасибо, Макс. Я побежала — мы договорились встретиться у Марины, это местная, она мне косу заплетёт. А ты отдохни, — она махнула рукой в сторону дома. — Поговорим, когда вернусь.
Максим кивнул, глядя ей вслед. В доме было пусто — все разошлись готовиться к празднику. Он устало опустился на скрипучий диван, прикрыл глаза, слушая, как где-то далеко играет гармонь и звенят девичьи голоса. Сон накатил внезапно, и он провалился в него, не раздеваясь.
Деревенская свадьба гремела на всю округу. Столы, накрытые прямо на улице, ломились от домашней снеди. Водка лилась рекой, звенели гармони, девушки в пёстрых платьях водили хороводы. Местные поглядывали на городских с любопытством, но доброжелательно.
Нина, в своём красном платье и с причудливой косой, заплетённой местными мастерицами, чувствовала себя настоящей красавицей. Она танцевала, смеялась, позволяла подливать себе вина и не вспоминала о Максиме, спящем в пустом доме.
Глубокой ночью, когда празднество стало затихать, а молодые давно уехали, компания художников отправилась на берег. Полная луна висела над Волгой, отражаясь в воде расплавленным серебром. Пахло рыбой и водорослями, где-то далеко кричала ночная птица.
Они шли гурьбой, пошатываясь от выпитого, смеясь и толкаясь. Нина сняла туфли, идя босиком по прохладной траве. Глеб поддерживал её под локоть, и от его прикосновений по коже разбегались мурашки.
Постепенно группа растянулась вдоль берега. Денис уселся на поваленное дерево, перебирая струны гитары. Лена и Валера спорили о чём-то, сидя у самой кромки воды. Костя молча курил, глядя на звёзды.
Нина и Глеб, незаметно для себя, отстали от остальных. Они шли вдоль берега, и лунная дорожка на воде словно указывала им путь.
— Смотри, — Глеб остановился, указывая на игру света в волнах. — Вот оно — вечное и мгновенное одновременно. Искусство пытается поймать эту неуловимость, остановить время. Но настоящее искусство живёт, только когда художник свободен.
Нина слушала, затаив дыхание. В его словах была магия, глубина, которой так не хватало в её жизни.
— Нина, — Глеб повернулся к ней, и лунный свет очертил его лицо серебряным контуром. — Ты же понимаешь, что между нами что-то есть? Мы созданы для одного мира — мира красоты и свободы.
Она чувствовала головокружение — от вина, от его слов, от лунного света. Мысль о Максиме мелькнула и исчезла, словно рябь на воде.
— А Максим? — всё же спросила она, удивляясь, как чуждо прозвучало имя мужа здесь, под открытым звёздным небом.
— Максим — хороший человек, — в голосе Глеба звучало снисхождение. — Но он из другого мира. Муж. Ты слишком яркая для него. Такие, как ты, не могут принадлежать одному человеку — они принадлежат искусству.
Его слова обволакивали, затягивали, как омут. Нина хотела возразить, сказать, что любит мужа, что он добрый и надёжный, что без него её жизнь пуста. Но слова не шли, а образ Максима казался таким далёким, словно из другой жизни.
Глеб наклонился к ней. Его губы, прохладные и требовательные, нашли её губы. И Нина ответила на поцелуй, хотя в глубине души знала, что это неправильно. Но неправильное в тот момент казалось единственно возможным, словно событие, предначертанное звёздами.
Утро застало её с тяжёлой головой и смутным чувством вины. События ночи казались сном — зыбким, ненастоящим.
Нина вышла на веранду, щурясь от яркого солнца. В доме было тихо. Она заглянула в комнату, где должен был спать Максим, но кровать была пуста — только смятое одеяло говорило о том, что он был здесь. На столе лежала записка, написанная знакомым твёрдым почерком:
«Пришлось срочно вернуться, вызвали на дежурство. Целую».
Холодок пробежал по спине. Уехал, даже не разбудив. Значит, он действительно торопился? Или просто не захотел её видеть после того, как она оставила его одного?
Нина вышла на улицу. Глеб сидел на ступеньках крыльца, курил, щурясь на солнце. При виде её он улыбнулся, как всегда, чуть насмешливо.
— Доброе утро, Соня. Как спалось?
Никакого смущения, никаких особых знаков. Словно между ними ничего не произошло. Нина растерялась. Может, ей приснился тот поцелуй? Но нет — она слишком ясно помнила прикосновение его губ, его руки на своей талии.
— Нормально, — она села рядом, не глядя на него. — Максим уехал.
— Знаю, — кивнул Глеб. — Видел, как он уходил рано утром. Торопился на автобус.
— И ты не разбудил меня?
Глеб пожал плечами.
— Он сказал, что не хочет тебя будить. Какое-то срочное дежурство.
Нина промолчала. Что-то не складывалось, но она не могла понять, что именно. Или не хотела понимать.
В последующие дни Глеб вёл себя как обычно — дружелюбно, немного отстранённо. Ни словом, ни взглядом не напоминал о той ночи. Нина терялась в догадках: что это было? Минутная слабость? Игра? Или начало чего-то большего?
Она звонила Максиму каждый день, но разговоры выходили короткими и неловкими. Он рассказывал о работе, о сложных случаях, о том, как продвигается докторская. Нина говорила о своих картинах, о жизни на берегу. Но между словами росла пустота, которую оба чувствовали, но не решались назвать.
— Я скучаю, — сказал он однажды, и она поняла, что это правда.
— Я тоже, — ответила она — и это тоже было правдой. Но не всей.
Пленэр подходил к концу. Нина написала десятки работ — лучших в её жизни, как говорил Глеб. Но ни на одной из них не было места для Максима.
Возвращение в город оказалось странным — словно пробуждение от долгого сна. Поезд прибыл вечером, и Максим ждал её на перроне с букетом ромашек — простых полевых цветов, которые она когда-то обмолвилась, что любит.
Он выглядел осунувшимся, под глазами залегли тени, но улыбка была прежней — тёплой, открытой. Нина вдруг ощутила прилив нежности, смешанной с виной.
— Ты похудел? — сказала она, обнимая его.
— Зато ты расцвела, — он взял её сумки. — Пойдём, у меня для тебя сюрприз.
Дома Максим торжественно показал на новый диван в углу комнаты — широкий, удобный, с ворохом подушек.
— Купил в кредит, — признался он смущённо. — Чтобы тебе было удобнее рисовать. Можно сидеть с альбомом, ноги поджать. И спать на нём хорошо.
Он радовался, как ребёнок, показывая, как раскладывается диван, какие у него удобные подлокотники. Нина смотрела на него, и внутри что-то ломалось, крошилось, осыпалось.
— Тебе нравится? — спросил Максим, заглядывая ей в глаза.
Она обняла его, прижалась всем телом, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Максим гладил её по спине, шептал что-то ласковое, успокаивающее.
— Ты просто устала с дороги, — говорил он. — Отдохни, я приготовил твой любимый плов.
Он не знал, не мог знать, что она плачет от вины, от нежности, от запутанности своих чувств. Для него её слёзы были лишь проявлением усталости. И эта его слепота была одновременно и благословением, и проклятием.
Той ночью, лежа рядом с мужем в их постели, Нина долго смотрела в потолок. За окном шумел привычный городской ночной гул, в кухне капала вода из крана. Всё было таким обыденным, знакомым. И в то же время что-то надломилось, сместилось, как тектонические плиты. Тонкая, но непоправимая трещина пролегла между ними. И Нина, лёжа в темноте, понимала: эту трещину создала она сама. Своими руками, своим сердцем, своими желаниями.
Старинная лестница скрипела под ногами, выдавая каждый шаг. Нина поднималась медленно, прислушиваясь к глухим ударам своего сердца, сжимая в руках папку с эскизами. Третий этаж, комната с синей дверью. За ней — другая жизнь, другая она.
— Я уж думал, не придёшь, — Глеб открыл дверь до того, как она постучала, словно чувствовал её приближение. Светлые волосы собраны в небрежный хвост, на запястье кожаный браслет — новый, раньше она его не видела.
— Задержалась дома, — Нина переступила порог мастерской, и запах скипидара, масляных красок и сигаретного дыма окутал её, словно вторая кожа.
Мастерская Глеба занимала огромную комнату в старом доме на Малой Садовой. Когда-то здесь были то ли конторские помещения, то ли коммуналка — высокие потолки, лепнина, камин, давно не работающий, но служивший теперь подставкой для незаконченных холстов. Окна выходили на север — идеальный ровный свет для живописи.
На полу — матрас, прикрытый пёстрым индийским покрывалом. Вдоль стен громоздились картины, подрамники, коробки с красками.
— Новые работы принесла?
Глеб взял из её рук папку, мимолётно коснувшись пальцев. От этого прикосновения по телу разливалось тепло, смешанное с тревогой.
— Да, пейзажи, которые начала на Волге. — Она сняла пальто, повесила на крючок у двери. — Хочу закончить серию.
Он молча разложил её эскизы на полу, опустился на колени, изучая линии, мазки, сочетания цветов. Нина стояла, затаив дыхание, ожидая приговора. Глеб был безжалостен в оценках. Его похвала значила больше, чем аплодисменты целой галереи. Его молчание могло ранить сильнее любых слов.
— В этом что-то есть, — наконец сказал он, поднимая один из листов. — Видишь, как свет ложится на воду? Тут ты поймала момент. А здесь… — он взял другой лист, — слишком иллюстративно. Банально. Не бойся разрушать форму.
Он поднялся, подошёл к ней вплотную. Запах красок смешивался с терпким ароматом его одеколона.
— Ты талантлива, Нина, — его голос стал тише, интимнее. — Но слишком привязана к правилам. Нужно отпустить себя.
Его пальцы скользнули по её запястью, поднялись к локтю, обжигая кожу даже сквозь ткань свитера. Сердце Нины забилось чаще, во рту пересохло.
— Я пытаюсь, — прошептала она.
Глеб притянул её к себе, и весь мир сузился до точки соприкосновения их губ. За синей дверью не существовало больше ни Максима, ни их квартиры, ни чувства вины — только эта комната, только запах красок, только безудержное падение в бездну.
Август сменился сентябрём, сентябрь — октябрём. Два раза в неделю Нина приходила в мастерскую Глеба — «на консультации по живописи», как она объясняла Максиму. Иногда они действительно работали — Глеб показывал ей новые техники, рассказывал о цветовых решениях, правил её эскизы. Но чаще часы растворялись в разговорах об искусстве, в сплетении тел на старом матрасе, разложенном среди холстов, в горячечном шепоте и прикосновениях.
Глеб был непредсказуем, как погода в начале осени. В один день он мог быть нежным, внимательным, восхищаться её талантом, говорить о совместных выставках. В другой — становился холодным, язвительным, критиковал её работы и даже внешность, оставляя в душе выжженные пятна обиды.
Нина никогда не знала, какой Глеб встретит её за синей дверью, и это держало её в постоянном эмоциональном напряжении. Она жила как на качелях — от восторга до отчаяния, от взлёта до падения.
— Ты меня любишь? — спросила она однажды, лёжа рядом с ним на смятом покрывале. Осеннее солнце бросало тусклые блики на стену, где висели его новые работы — серия городских пейзажей, странных, изломанных, завораживающих.
Глеб долго молчал, глядя в потолок, потом повернул к ней лицо.
— Любовь — мещанское понятие. Между нами — что-то большее: творческая связь, резонанс душ. Это редкость. Не разменивай её на бытовые слова.
Она хотела возразить, сказать, что любовь — не просто слово, но промолчала, боясь разрушить момент. А Глеб уже поднимался, закуривал, смотрел в окно, отдаляясь от неё на тысячи невидимых километров.
Продолжение следует...