Талантливый врач жертвовал всем ради неблагодарной жены, а она изменяла ему с другим. Но однажды произошло страшное событие, которое навсегда изменило их судьбы.
— Господи, только не уроните торт! — Нина вскрикнула и замерла, наблюдая, как официант с подносом неуверенно балансировал между теснящимися гостями. Максим осторожно обнял её за плечи, ощущая под пальцами нежный шелк свадебного платья.
— Ничего страшного. Даже если упадёт, будет весёлая история, которую мы станем рассказывать детям.
Нина повернулась к нему, и на миг в её глазах промелькнуло удивление, словно она забыла, что рядом теперь уже муж.
— Детям…
В уголках её губ спряталась улыбка.
— Ты уже всё распланировал?
— Почти, — Максим подмигнул и слегка коснулся кончиками пальцев её подбородка. — В нашей квартире, между мольбертом и книжным шкафом, отлично поместится детская кроватка.
Июньское солнце щедро заливало светом ресторан «Старая мельница». Небольшой зал с деревянными балками под потолком и букетами полевых цветов на столах казался тёплым и уютным. Тридцать человек, самые близкие, собрались отпраздновать их союз.
Максим поймал взгляд матери, сидевшей за дальним столом, и слегка кивнул. Она улыбнулась в ответ, украдкой смахивая слезу.
Творческая компания Нины собралась в углу — яркие пятна на сдержанном фоне родственников и коллег Максима. Кирилл, худой режиссёр в жилетке поверх малиновой рубашки, размахивал руками, объясняя что-то о современном искусстве двум пожилым тётушкам Максима. Те растерянно кивали, не понимая ни слова, но вежливо улыбались.
— Иди к друзьям! — шепнул Максим. — Я вижу, Олеся машет тебе.
Нина поцеловала его в щеку и, подхватив край простого белого платья, которое она сама украсила старинной брошью с жемчугом, пошла к подругам.
Максим проводил её взглядом. Арендованный костюм немного жал в плечах, но сегодня это не имело значения.
— Как ощущения, доктор Громов?
Артём Белов, друг и коллега, подошёл сзади, протягивая бокал шампанского.
— Странное, — честно ответил Максим.
— Как будто я выиграл главный приз в лотерею, в которую даже не покупал билет.
Артём хмыкнул, наблюдая за тем, как Нина жестикулирует, рассказывая что-то подругам.
— Знаешь, я всегда думал, что ты женишься на какой-нибудь тихой медсестре или библиотекарше. — Он сделал паузу. — А ты выбрал художницу, да ещё какую. Не боишься?
Максим улыбнулся.
— А чего бояться? В медицине давно известно, что противоположности уравновешивают друг друга. Я — твёрдая почва, она — воздух и огонь.
---
Шесть месяцев назад, в промозглом ноябре 2000-го, никто не мог предположить, что эта история закончится свадьбой.
Лариса Игоревна Леонова поступила в инфекционное отделение с двусторонней пневмонией на фоне диабета. Прогноз был неутешительный. Максим Данилович Громов, недавно защитивший кандидатскую, дежурил в ту ночь.
— Пропустите, мне нужно увидеть маму!
Нина пыталась прорваться мимо медсестры в реанимацию.
— Девушка, в реанимацию нельзя, — устало повторяла медсестра.
— Что здесь происходит?
Максим вышел из ординаторской, и обе женщины замолчали. Он увидел перед собой растрёпанную девушку с заплаканными глазами и пакетом апельсинов в руках. Рукава её свитера были испачканы чем-то похожим на краску.
— Моя мама. Леонова Лариса Игоревна. Она здесь. Мне сказали, что ей стало хуже.
Максим сразу вспомнил пациентку. Женщина за пятьдесят, с осложнённой пневмонией. Он посмотрел на часы — половина первого ночи.
— Пойдёмте, — вместо ответа сказал он. — Я принесу вам чаю. Ночь будет долгой.
В тускло освещённой комнате отдыха Максим достал два пластиковых стаканчика и пакетики с чаем.
— Я не хочу чай, я хочу знать, что с моей мамой.
Нина стукнула кулаком по столу.
— С вашей мамой всё максимально плохо, что возможно при её диагнозе, и одновременно достаточно хорошо, чтобы у нас оставалась надежда, — спокойно ответил Максим, разливая кипяток. — Я не буду вам врать, состояние тяжёлое. Мы делаем всё возможное.
Нина подняла на него заплаканные глаза.
— Скажите правду. Она умрёт?
Максим на мгновение задумался.
— Я не могу вам этого обещать. Но я могу обещать, что не оставлю её без внимания ни на минуту. Сейчас мы применяем новую схему антибиотикотерапии, и есть хорошие результаты в похожих случаях.
— Вы не похожи на других врачей, — неожиданно сказала Нина. — Те говорят заумными словами и смотрят мимо тебя.
Максим улыбнулся, протягивая ей стаканчик с чаем.
— Потому что большинство врачей боятся. Боятся привязаться к пациенту, боятся показать, что не всемогущи. Проще спрятаться за терминологией.
Той ночью, когда состояние Ларисы Игоревны стабилизировалось, они проговорили до рассвета. Нина рассказывала о своих картинах, о мечте попасть в столичную галерею. Максим — о стажировке в Петербурге и докторской диссертации, над которой и работал.
— В детстве я мечтал стать биологом, — признался Максим, когда за окном начало светать. — Хотел изучать животных где-нибудь в заповеднике. А потом заболела бабушка, и я увидел, как работают врачи. Как они могут реально помочь. И решил: биология подождёт, а люди — нет.
Нина смотрела на его руки — большие, с аккуратно подстриженными ногтями, надёжные.
— А я в детстве хотела быть космонавтом, — улыбнулась она. — А потом однажды на даче нарисовала портрет соседского мальчишки на заборе мелом, и все ахнули, как похож. С тех пор я только и делаю, что рисую.
Лариса Игоревна выздоровела через три недели. А Максим стал заходить проверить состояние пациентки после выписки. Нина ждала этих визитов, сама не понимая, почему. Он был не похож на мужчин из её окружения, не говорил витиевато об искусстве, не цитировал модных философов. Но в его простых словах была правда — глаза, которую она не находила в пространных рассуждениях своих приятелей.
В мартовский вечер, когда за окном оттаивал после долгой зимы город, Максим пришёл к ним домой с букетом гербер. Лариса Игоревна тактично ушла на кухню, оставив их вдвоём.
— Нина, я… — начал он, нервно поправляя очки. — Я давно хотел сказать.
Он запнулся, а затем выпалил на одном дыхании:
— Я хочу заботиться о тебе всегда. Выходи за меня замуж.
Она растерялась. Не от неожиданности — где-то в глубине души она ждала этого. А от простоты и искренности его слов.
— Я не очень романтичный, — добавил Максим, видя её замешательство. — И, наверное, не такой, как твои друзья-художники.
Нина вдруг поднялась на цыпочки и поцеловала его, прервав на полуслове.
— Да, — прошептала она. — Я выйду за тебя. За Максима, лучшего врача, которого я знаю.
Артём Белов поднял бокал, обращаясь к гостям:
— И за Нину, — он сделал паузу, — которая, надеюсь, понимает, какой человек рядом с ней.
— Этот тост отдаёт шантажом, — тихо шепнула Нина подруге Олесе, но улыбнулась и подняла свой бокал.
— Горько!
Раздались голоса, и молодожёны поцеловались под аплодисменты.
К вечеру гости начали разъезжаться. Последними уходили друзья Нины. Высокий светловолосый парень с небрежной щетиной, Глеб Рихтер, задержался у двери.
— Поздравляю, — он поцеловал Нину в щеку. — Ты сегодня сияешь.
Максим стоял рядом, и Глеб протянул ему руку.
— У тебя потрясающая жена. Береги её.
— Обязательно, — Максим крепко пожал его руку.
— Но ты… — Глеб снова повернулся к Нине, — не забывай о живописи. Талант требует жертв.
Что-то в его тоне заставило Максима насторожиться. Но момент прошёл, и Глеб исчез за дверью.
Они вышли из ресторана в тёплый июньский вечер. Старенькая «десятка» Максима была обвязана ленточками и украшена воздушными шарами — постарались коллеги.
— Ну что, поехали домой. — Максим открыл перед Ниной дверь машины. — В нашу крепость на третьем этаже.
— Домой, — повторила Нина, улыбаясь. Это слово звучало странно и волшебно.
Впереди была съёмная однушка на третьем этаже панельной многоэтажки, дежурства Максима, художественные эксперименты Нины и целая жизнь, которая только начиналась. Машина тронулась, оставляя позади ресторан, гостей и прошлую жизнь.
На повороте Нина положила руку на ладонь Максима, лежавшую на руле. Он улыбнулся, не отрывая глаз от дороги.
— Я счастлив, — просто сказал он.
— Я тоже, — ответила Нина, глядя в окно на проплывающий мимо город. И в этот момент она действительно была счастлива.
— Господи, Макс, это же просто идеально!
Нина кружилась по пустой комнате, а солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь незанавешенные окна, рисовали на её волосах золотистые блики. Максим стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку, и улыбался, не отрывая от неё взгляда. Малогабаритная однушка на третьем этаже типовой панельки едва ли тянула на идеальную по любым стандартам, но её восторг был настолько искренним, что спорить не хотелось.
— Здесь будет наша кровать, — Нина указывала рукой, отчерчивая невидимые границы. — Тут диван, а в этом углу я поставлю мольберт. Свет из окна падает идеально.
Она подбежала к нему и обвила руками шею.
— Четыре тысячи в месяц — это, конечно, кусается, но мы справимся, правда?
— Справимся, — Максим поцеловал её в нос. — Я бы мог найти что-то подешевле, но…
— Нет, нет, нет! — Нина прижала палец к его губам. — Здесь мы можем создать настоящую студию. Ты же видишь, стены прямо просят, чтобы их украсили.
К концу июля их крепость преобразилась до неузнаваемости. Нина оказалась настоящим алхимиком пространства. Стены, прежде голые и скучные, теперь дышали творчеством. Её собственные полотна с городскими пейзажами соседствовали с распечатками работ Бэнкси и Уорхола, которые она нашла в журналах и увеличила в ближайшем копировальном центре. Самодельные абажуры из цветной бумаги превращали стандартные лампочки в источники мягкого, волшебного света.
В углу гостиной появился мольберт, окружённый банками с кистями и тюбиками красок — сердце этого нового мира. Кухня тоже не избежала преображения. Магниты на холодильнике скрепляли не только списки покупок, но и быстрые зарисовки Нины: портрет Максима в профиль, набросок городского пейзажа, видимого из их окна, фантастический цветок, существующий только в её воображении.
Чашки, которые она расписала вручную акриловыми красками, создавали на полке пеструю и жизнерадостную компанию.
— Нина создала здесь настоящую творческую студию, — с гордостью говорил Максим, когда изредка приводил домой коллег. — Видите эту картину? Это вид с Большого моста на закате. А она написала его всего за три часа.
Их жизни текли параллельно, иногда пересекаясь в общих точках, как две реки с разным течением.
Максим поднимался в половине седьмого утра. Быстрый душ, чашка крепкого чая, бутерброд с сыром — всё отработано до автоматизма. Нина обычно спала в это время, свернувшись калачиком и зарывшись в одеяло. Он тихо целовал её в висок и выходил, стараясь не хлопнуть дверью.
До трёх часов дня — инфекционная больница: обход, процедуры, консилиумы, заполнение бесконечных карт и журналов. Быстрый обед в столовой, часто просто чай и пирожок. Затем — маршрутка до поликлиники, где он вёл приём до семи вечера. Домой возвращался вымотанный, но находил силы работать над докторской диссертацией. Медицинские журналы, которые приходили по почте, становились его собеседниками на эти часы. Он читал, делая пометки карандашом на полях, выписывал цитаты, сравнивал данные исследований.
Нина просыпалась, когда солнце уже было высоко. Босиком шла на кухню, варила кофе в турке, которую они купили на Барнаульском рынке. Её утро начиналось медленно — с разглядывания облаков в окне, с первого глотка обжигающего напитка, с планов на день. К полудню она обычно стояла у мольберта. Краски ложились на холст, иногда послушно, иногда упрямясь и создавая неожиданные сочетания. Она работала над абстракциями и городскими пейзажами, пытаясь ухватить неуловимую суть пространства.
В начале третьего обычно раздавался звонок в дверь — приходила Олеся, её подруга со времён художественной школы. Они вместе перебирали вещи из секонд-хенда, перекраивали старые футболки в модные топы, смеялись над шутками, понятными только им.
После Нина часто уходила в город — на выставки в небольших галереях, в кафе, где собирались «свои люди», как она их называла. Домой возвращалась поздно, часто далеко за полночь, пахнущая сигаретным дымом и чужими духами.
Вечера, когда Максим не дежурил, а Нина не засиживалась с друзьями, становились островками их совместной жизни. Она готовила ужин — не особенно искусно, но с энтузиазмом. Её фирменным блюдом стал рис с овощами и соевым соусом.
— Макс, только честно, это съедобно? — спрашивала она, нервно наблюдая, как он пробует очередное её творение.
— Восхитительно! — отвечал он с полным ртом, и это не было ложью — всё, что она делала, восхищало его.
В такие вечера Нина рассказывала о своих проектах, о людях, с которыми познакомилась, о новых идеях. Максим слушал внимательно, стараясь не упустить ничего важного.
— Макс, ты понимаешь, что такое деконструкция пространства? — спросила она однажды, когда они сидели на диване с чашками чая. На её коленях лежал альбом с набросками новой серии работ.
— Не очень, — честно ответил он, снимая очки и протирая их краем футболки. — Но объясни, мне интересно.
Нина вздохнула, и в этом вздохе читалось лёгкое разочарование.
— Ты же врач, ты привык к фактам. А искусство — это про чувства, понимаешь? Про то, что невозможно объяснить словами.
Максим мягко улыбнулся, возвращая очки на переносицу.
— Я чувствую, когда ты счастлива. Это главное.
Она не ответила, лишь повернула альбом к нему, показывая эскизы. Он вглядывался в абстрактные формы, пытаясь увидеть в них то, что видела она.
---
Среда стала особым днём в их календаре. Нина объявила его днём творческих встреч, и Максим не возражал. С семи вечера их маленькая квартира наполнялась людьми — шумными, яркими, говорливыми. Они рассаживались на полу, на подушках, которые Нина шила специально для этих случаев, на единственном диване, на подоконнике.
Глеб Рихтер обычно занимал центральное место. Его светлые волосы до плеч, серо-голубые глаза и вечная щетина создавали образ художника, сошедшего со страниц модного журнала.
— Искусство должно разрушать границы, — читал он свои манифесты голосом, полным значительности. — Мы живём в эпоху, когда старые формы умирают, а новые только рождаются. И мы — акушеры этого процесса.
Денис — худой музыкант с вечно торчащими во все стороны волосами — играл на гитаре свои композиции: странные, диссонирующие мелодии, которые, по его словам, отражали хаос современного мира. Вика, журналистка из «Афиши» с короткой стрижкой и в очках с красной оправой, рассказывала о независимом кино и фестивалях, на которые ей удалось попасть.
Максим обычно возвращался домой к одиннадцати — уставший, но старающийся не показывать этого. Он приносил пакеты из «Перекрёстка»: чипсы, пиво «Балтика», дешёвое вино «Киндзмараули», сыр, колбасу. Расставлял всё на столе, негромко говоря:
— Угощайтесь, друзья.
Гости благодарили вяло, едва отрываясь от своих разговоров. Максим не обижался. Он садился в углу комнаты с медицинским журналом, иногда вставлял реплики в общий разговор, но чаще просто наблюдал за Ниной — за тем, как она оживлённо жестикулирует, как смеётся, как светится изнутри в этой компании. Порой он незаметно для себя засыпал под гул голосов, и тогда Нина тихонько укрывала его пледом, не прерывая своего участия в бурной дискуссии.
В один из дней, когда Максим дежурил, а Нина работала над новым холстом, в дверь позвонили. На пороге стоял Глеб с бутылкой вина.
— Решил заглянуть без приглашения, — улыбнулся он, проходя в квартиру. — Надеюсь, ты не против?
Нина смутилась — она была в старой футболке Максима, заляпанной краской, с непричёсанными волосами.
— Я не в форме для гостей.
— Ты прекрасна, — просто ответил Глеб, окидывая её взглядом. — Особенно, когда такая — настоящая.
Он прошёл к мольберту, внимательно рассматривая незаконченную работу. Нина стояла рядом, затаив дыхание.
— У тебя есть потенциал, — наконец произнёс он, — но ты боишься. Мазки робкие, неуверенные. Надо рисковать, понимаешь?
Не дожидаясь ответа, он взял кисть, окунул в краску и несколькими уверенными движениями изменил композицию. Нина ахнула — картина преобразилась, стала глубже, выразительнее.
— Видишь? — Глеб повернулся к ней. — Иногда нужно просто отпустить контроль.
Нина смотрела на него, не скрывая восхищения.
— Я хочу показать тебе мою мастерскую, — сказал Глеб, возвращая кисть на место. — Это бывший цех на заброшенной фабрике. Нас там несколько художников. Приходи завтра, покажу кое-что интересное.
Когда он ушёл, Нина долго стояла перед холстом, разглядывая изменения, внесённые Глебом. Что-то в его уверенности, в его манере говорить и держаться заставляло её сердце биться чаще.
---
Конец зимы принёс первую настоящую тревогу в их размеренную жизнь. Максим вернулся с дежурства раньше обычного — бледный, с покрасневшими глазами.
— Что случилось? — Нина оторвалась от мольберта.
— Подхватил чесотку, — Максим криво улыбнулся. — От пациента-бомжа. Привезли ночью, я осматривал, а он в таком состоянии был, что о перчатках я не подумал.
Две недели превратились в кошмар. Максим не мог подойти к ней близко — болезнь заразная. Он спал на диване, завернувшись в отдельное одеяло. Мазался серной мазью, от которой всё в доме пропахло характерным запахом. Нина старалась не морщиться, но иногда не выдерживала и открывала окно, даже несмотря на февральский холод.
Она ухаживала за ним, как могла: готовила еду, стирала его вещи в отдельном тазике, читала вслух, сидя на другом конце комнаты. Однажды утром он проснулся и увидел, что она рисует его — осунувшегося, с красными мазевыми пятнами на коже, в медицинской маске.
— Зачем ты это рисуешь? — спросил он хрипло. — Я же страшный сейчас.
— Ты красивый, — возразила Нина, не отрываясь от холста. — Просто по-другому красивый.
Портрет получился неожиданный — смешной и трогательный одновременно: Максим в медицинской маске, с растрёпанными волосами, но глаза над маской — живые, внимательные, полные тепла.
В марте, когда чесотка отступила, а во дворе начал таять снег, пришла новая беда. Максим ассистировал патологоанатому при вскрытии, порезался скальпелем о ребро трупа. Порез был небольшой, но глубокий — на ладони, чуть ниже большого пальца.
— А если заражение? — Нина испуганно смотрела на белую повязку, сквозь которую проступала красная пятнышко.
— Всё обработал, не волнуйся, — Максим поцеловал её в лоб свободной рукой. — Вскрытие показало — обычная пневмония, ничего инфекционного.
Он говорил спокойно, но что-то в его глазах заставило Нину вздрогнуть. Впервые она по-настоящему осознала: его работа — это не только белый халат и стетоскоп. Это постоянный риск, ежедневная встреча с болезнью и смертью. И он выбрал этот путь добровольно.
Эта мысль поразила её и заставила посмотреть на мужа новыми глазами. Но момент прозрения был недолгим. Вечером позвонила Олеся — позвала на открытие новой галереи. Жизнь возвращалась в привычное русло, увлекая Нину в водоворот красок, лиц и разговоров об искусстве, которые заполняли её дни и оставляли всё меньше места для тихих вечеров вдвоём.
— Нина, это будет нечто! — Глеб раскинул руки, словно обнимая невидимое пространство. — Старый дом на берегу Волги, рассветы над водой, закаты в соснах. Чистое вдохновение.
Они сидели в маленькой кофейне в центре города. За окном лениво плыли июньские облака, напоминающие о близости лета. Глеб постукивал пальцами по чашке, его глаза лихорадочно блестели.
— Мы снимаем дом на весь июль. Шестеро художников, никаких посторонних — только мы и природа. Подумай, месяц настоящего творчества без этой городской мишуры, — он кивнул на прохожих за окном. — Ты должна поехать с нами.
Нина представила себе те волжские рассветы, о которых говорил Глеб, и её сердце затрепетало от предвкушения. Месяц вдали от города, среди таких же одержимых искусством, как она сама.
— А кто ещё будет? — спросила она, уже зная, что скажет «да».
— Ленка Соколова, помнишь, у неё была выставка в «Пальме»? Ещё Валера Клюгин и Костя Самарин. Ну и Денис с гитарой — куда же без музыки?
Глеб чуть наклонился через стол, понизив голос:
— Слушай, про Костю не всем рассказываю, но тебе скажу: он обещал привезти нас к старообрядческим скитам. Там такие места — не тронутые временем. Представляешь, какие пейзажи?
Нина чувствовала, как её захватывает волна воодушевления. Это был шанс вырваться из привычной колеи, оказаться среди настоящих художников, которые живут искусством, а не тратят время на бытовую рутину. Она уже видела себя с этюдником на берегу великой реки, ловящую переменчивый свет и отражение облаков в воде.
Вечером она рассказала Максиму о приглашении, стараясь не выдать своего волнения. Он сидел за компьютером, печатая очередную главу своей докторской работы, и лишь на мгновение оторвался от экрана.
— Целый месяц? — переспросил он, снимая очки и потирая переносицу.
— Да, — Нина присела на краешек стола. — Это же возможность писать на природе, общаться с настоящими художниками. Такое бывает раз в жизни, понимаешь?
Максим помолчал, и на мгновение ей показалось, что он скажет «нет». Но он улыбнулся — тепло, хотя и устало.
— Конечно, поезжай. Я не смогу взять отпуск — готовлю материалы для докторской. Но ты отдохни, — он взял её руку и поцеловал пальцы. — Тебе полезен свежий воздух. И новые впечатления.
Что-то в его голосе заставило её почувствовать укол совести. Она понимала, что оставляет его одного на целый месяц, знала, как он будет скучать. Но желание уехать затмевало всё — яркое, неодолимое, как жажда в пустыне.
— Спасибо, — она обняла его, зарываясь лицом в тёплый свитер, пахнущий знакомым одеколоном. — Я буду звонить каждый день.
Вокзал гудел, словно растревоженный улей. Дородная проводница с флажком неспешно прогуливалась вдоль вагонов.
— Поезд Москва — Кострома, плацкарт. Место у окна, — Максим протянул Нине билет. — Я специально просил. Будешь смотреть на пейзажи.
Нина стояла с рюкзаком и сумкой, набитой красками, кистями, альбомами. Вокруг сновали люди с чемоданами и баулами, кто-то кричал, кто-то смеялся, воздух звенел от напряжения расставания и предвкушения путешествия.
— Вот, — Максим протянул ей пакет. — Тут бутерброды, фрукты, вода. И альбом новый — тебе понравится, немецкая бумага.
Он достал из кармана конверт.
— И ещё… Здесь пять тысяч. Мало ли что понадобится.
Нина замерла. Она знала, что это все его деньги, которые он получил за ночные дежурства.
— Макс, не нужно…
— Нужно, — он мягко, но решительно вложил конверт в её ладонь. — Звони, если что-то понадобится. И пиши мне — я буду скучать.
Прозвенел третий звонок. Нина порывисто обняла мужа, поцеловала в щеку и вскочила на подножку. Обернувшись, она увидела, как он стоит на перроне — высокий, нелепо трогательный в своей выцветшей куртке, машет рукой и улыбается.
Что-то дрогнуло у неё внутри — не жалость, но щемящее чувство вины, смешанное с нежностью. Но поезд тронулся, и Максим остался позади, превращаясь в маленькую фигурку, а потом исчезая за поворотом.
Дом на Волге встретил их запахом старого дерева и речной свежестью.
Продолжение следует...