Пишет вам мужик, которому в марте стукнуло шестьдесят два. И я хочу выговориться. Не для жалости, плевать я хотел на жалость. А как свидетельство. Как маяк, а может, и как предупреждение для тех, кто, как и я раньше, думает, что всё кончено, что лучшие страницы уже перевёрнуты и сгорели, а новые чистые, холодные и пустые, и в них даже писать страшно.
Одиночество после пятидесяти это не драма. Это тихая, серая, обыденная ситуация, в которой ты задыхаешься понемногу каждый день. Ты не одинок в толпе, нет. Ты одинок в тишине собственной квартиры, которая уже не дом, а склад воспоминаний, где каждая пылинка тебя знает. Ты просыпаешься, и тишина не просто висит в воздухе, она давит на уши физически, звенит в них. Кипятишь чайник и это уже главное событие утра, маленький подвиг. Потом сидишь и смотришь, как остывает чашка. Ты начинаешь вслух комментировать новости по телевизору, спорить с дураком-ведущим, а потом резко замолкаешь, потому что ловишь себя на этом. И это не просто смешно, это страшно до мурашек. Мир сжимается до размеров экрана телефона, который молчит, и окна, за которым идёт чья-то чужая, шумная жизнь. Ты выходишь в магазин и тебя как будто не существует, люди смотрят сквозь тебя. И самое чёрное, самое ужасное ты сам начинаешь в это верить. Что ты призрак. Тень от самого себя.
У меня есть дети. Две замечательные дочери, я их безумно люблю. Выросли, улетели из гнезда, как и положено. Одна в Варшаву, к бойкому мужу-поляку, обустроила там своё кафе. Другая в Питер вгрызлась, строит карьеру, гоняется за статусом, чтоб квартиру побольше, машину круче. Я их не виню, клянусь. Я же их и растил для этой жизни, самостоятельной, яркой. Но эта тишина после их отлёта... Она не оглушающая, нет. Она глухая, ноющая, как боль в старой кости при смене погоды. Сначала звонили каждую неделю, рассказывали обо всём. Потом раз в две, потом по праздникам. А теперь звонок обычно означает, что что-то нужно: совет, какая-то бумага из архива, или просто «пап, у нас всё супер, некогда, потом поболтаем». И ты стоишь с трубкой и говоришь в пустоту «хорошо, целую», а внутри всё сжимается в холодный комок.
В прошлом году на мой день рождения они скинулись, прислали общий, дорогущий подарочный сертификат в санаторий. "Отдохни, пап, тебе нужно, ты заслужил". Я понимал головой, что это жест любви. Но сердцем чувствовал это был акт вежливого устранения проблемы. Упаковали усталого отца, отправили на юга, решили вопрос. Чтоб не маялся тут один, глядишь люди вокруг будут. Сначала обиделся. Потом плюнул, махнул рукой. А что, собственно, терять-то? Дома эти стены ещё больше съедят. Решил поехать в сентябре, когда жара спадет и народу поменьше.
И вот приехал. Место красивое, море, пальмы. Та же тишина, только вид получше. И ты снова один, только теперь ещё и на фоне декоративного счастья. И кажется, что вот он, конец пути. Что дальше только глубже в эту яму. Мысли тогда крутились нехорошие, всё казалось плохим и мрачным.
Моя жена. Наша молодость была настоящим ураганом, честное слово. Мы встретились в институте, на какой-то пьянке в общаге. Она была боевая, с такими искрами в глазах, что слепило, а я - тихий технарь, ботан в очках. Она меня буквально взяла в плен, сама пришла и сказала: "Ты мой". И всё. Сопротивляться было бесполезно. Ссорились мы страстно, до хрипоты, до хлопанья дверьми, могла тарелку об пол швырнуть в сердцах. А мирились ещё страстнее так, что соседи стучали по батарее. Это были не просто чувства, это было цунами. Мы строили жизнь, карьеру, растили детей и всё это на эмоциях, на максимуме. Большие чувства, огромные траты нервов, победы, которые праздновали до утра, и обиды, которые казались концом света. Она была моей стихией, моим личным, невероятно красивым и опасным штормом. Я искренне думал, что так будет всегда? этот вечный накал, борьба, бурное примирение. Что иначе и быть не может, потому что мы это мы.
Но ураган, видимо, не может длиться вечно. Где-то после сорока, а может, чуть позже, ветер как-то незаметно стих. Не потому что кто-то виноват, нет. Мы не разругались в пух и прах. Мы просто… выдохлись. Окончательно и бесповоротно. Энергии, которая раньше била через край, теперь едва хватало на работу и быт. Разговоры наши, когда-то бесконечные и обо всём на свете, свелись к "что на ужин?", "как дети?", "по счетам заплатил?". Мы спали в одной постели, спина к спине, каждый в своём сне, в своих мыслях. Обнимались по привычке, утром, не просыпаясь до конца. Целовали в щёку, сухой, быстрый "чмок". Любовь не умерла, я в этом уверен. Она уснула глубоким сном, превратилась в удобную, пресную, такую знакомую привычку. Мы были отличными союзниками, неплохими соседями по квартире, но уже не теми безумными влюблёнными, которые не могут друг без друга и часа. Я даже успокаивал себя: "Ну, вот и жизнь настоящая наступила. Спокойная гавань. Всё так живут".
А потом пришёл рак. И забрал её всего за полгода. Стремительно, безжалостно,. И в эти полгода, в этом аду больниц, капельниц и страшных слов из уст врачей, вскрылось ВСЁ. Вся нерастраченная, копившаяся годами любовь вырвалась наружу, смешавшись с дикой, животной болью. Болью за все недоговоренные слова, за каждый холодный взгляд, за каждый день, когда мы молча пили чай, уткнувшись в телефоны. Вся вина навалилась на меня тоннами, вина за то, что позволил чувствам остыть, что махнул рукой, решив, что "и так сойдёт". Я держал её худющую, почти невесомую руку, на которой кожа висела, как пергамент, и рыдал как ребёнок. Просил прощения за каждый холодный день, за каждую несказанную ласку, за то, что перестал бороться за неё. Она, уже почти не говоря смотрела на меня своими огромными, всё такими же ясными глазами и шептала, еле слышно: «Я знаю. Я тоже». Это была самая страшная, самая честная и самая горькая точка во всей нашей истории. После её ухода я остался не просто одиноким. Одиночество это ерунда. Я остался с этим чувством, которое гложет изнутри, будто ржавчина. С чувством, что опоздал, что всё можно было вернуть, разжечь заново, но время-то кончилось, причём навсегда.
А теперь о настоящем, и я до сих пор не могу поверить, что это всё не сон. Сижу на балконе, и кажется, будто я на краю другой вселенной. Рядом со мной в кресле спит она. Сейчас руки опять дрожат.
Смотрю на эти горы, они такие огромные, багряные, вечные. А у меня в груди какое-то крошечное, хрупкое, невероятно горячее пламя. И оно боится сквозняка. Всё это началось на горячем источнике. Я стоял, пил эту тёплую, пахнущую яйцами воду, и мир был тесным, как прокуренная будка. Все мысли ходили по одному и тому же замкнутому кругу, квартира, которая не дом, будущее, которое как серая стена.
И вот она. Марина. Стояла рядом, отхлебнула из своего стаканчика, поморщилась, улыбнулась и сказала про выражение лица. Я аж вздрогнул, меня оторвали от моего внутреннего ада. Обернулся, уже готовый бросить что-то вроде «а вам какое дело» или просто промолчать, уйти в свою скорлупу. И… всё. Всё просто остановилось. Взгляд. В её глазах не было ничего привычного, ни этой вежливой заинтересованности, ни скуки, ни, тем более, жалости, которую я уже ненавидел. Было… понимание. Без слов. Как будто она смотрела не на незнакомого угрюмого мужика, а на открытую книгу.
Мы пошли гулять. Сначала просто чтобы продолжить разговор, потому что молчать было уже невозможно. А потом куда-то делись и время, и неловкость. Говорили обо всём и ни о чём. Не про погоду и не про болезни, нет. А про то, как пахнет дождь на асфальте в детстве. Про одну и ту же старую, дурацкую песню, от которой у нас обоих сжималось горло. Про абсурдность жизни, которая одновременно и ужасна, и прекрасна. Смеялись над одинаково глупыми вещами, так, что я потом живот болел. И постоянно ловил себя на мысли: «Боже, да я же так тоже думаю!» или «Именно! Я ведь всегда чувствовал то же самое, просто не мог выразить!».
Это не было похоже на романтику из кино. Не было фейерверков и пошлых комплиментов. Было ощущение, будто я всю жизнь шёл с вывихнутой лодыжкой, а сейчас вдруг встал на обе ноги. Или как будто я глухой, и мне вдруг вернули слух. Мир не просто стал цветным. Он зазвучал. Запахи стали острее, её волосы, этот её цветочный, какой-то пряный шампунь, запах влажной земли в парке, горьковатый дымок откуда-то издалека.
И вот теперь она здесь. Спит в кресле, укутавшись в этот санаторский плед, который пахнет стиральным порошком. Ей пятьдесят восемь. У неё, я знаю, за плечами своя война, свои потери, шрамы, о которых мы только вскользь говорили, не время ещё, рано. Но они есть. И от этого это наше тихое, невероятное чудо кажется ещё более хрупким и бесценным. Как найти в разбомбленном доме целую, не тронутую вазу. Нелепо. Невозможно.
Я смотрю на неё и думаю, как же я мог все эти годы жить, не зная, что она существует? Как мы шли параллельно, может, в километре друг от друга, и не встретились? А потом думаю, а может, и правильно, что встретились сейчас. Потому что раньше я был другим. Жены не стало уже давно, но я ещё долго носил её в сердце, не был готов открыться кому-то ещё.
С ней я снова чувствую себя молодым. Но не тем юным безумцем, что носился с женой. А другим, мудрым, внимательным, благодарным. Когда она берёт меня за руку, у меня по спине пробегают мурашки. Когда она смеётся, я хочу смеяться с ней. Мы не пытаемся бежать от возраста, мы просто выбросили его за борт, как ненужный балласт. Мы танцевали вчера в холле под старый советский хит, и я кружил её, и у меня не болела спина, а сердце колотилось, как в двадцать. Я ловлю себя на том, что смотрю в зеркало и улыбаюсь. Бреюсь тщательнее. Заправляю рубашку. Я снова хочу нравиться.
Мы не строим планов на двадцать лет вперёд. У нас есть сейчас. Этот санаторий, эти горы, это бабье лето. Но я надеюсь. О Боже, как я надеюсь! Надеюсь на совместные утра с кофе на кухне, которая станет НАШЕЙ кухней. Надеюсь на поездки, пусть недалёкие, но ВМЕСТЕ. Надеюсь на тихие вечера с книгой, когда её ноги будут у меня на коленях. Надеюсь дарить ей цветы просто так, в среду. Надеюсь быть её тихой гаванью, а она моим тёплым ветром.
Так вот, к чему это я. Жизнь не заканчивается, когда выходят на пенсию дети или когда в кармане появляется путёвка в санаторий. Она может начаться. Прямо сейчас. Поздно? Ерунда. Любовь не смотрит в паспорт. Она приходит тихо, как осеннее солнце, когда ты уже отчаялся согреться. Она находит тебя в самой глубокой яме одиночества и протягивает руку не для того, чтобы вытащить, а для того, чтобы пройти рядом.
Я ехал сюда, чтобы хоть раз провести время своего остатка жизни тихо и прилично. А вместо этого родился заново. В шестьдесят два. С новым сердцем, бьющимся в такт другому сердцу. Если вы там, в большом городе, чувствуете, что замёрзли, выгляните из своей скорлупы. Мир огромен и щедр. Он может преподнести главный подарок не в начале, а в самом, казалось бы, финале. И этот финал оказывается самым ярким началом.
Я иду будить её. Пора на процедуры. А потом на нашу скамейку, с видом на горы.
Всем мира и тепла. С любовью. Ваш внезапно оживший и безумно счастливый Александр.
