Встреча на вокзале уже тогда показалась Алёне подозрительной. Мама, Валентина Петровна, вышагивала по перрону не одна, а целым караваном. За ней, едва поспевая, семенил брат Сергей с огромным дорожным рюкзаком, в его тени ковыляла его жена Лена, катя две сумки на колёсиках, а между ними метался их пятилетний сын Тимофей, задрав голову и громко вопрошая, когда же дадут сок.
Алёна перевела взгляд на мужа. Максим стоял, засунув руки в карманы куртки, и его лицо было совершенно неподвижным. Он уже всё понял.
— Мам, ты же говорила, что одна... — начала Алёна, обнимая мать, пахнущую знакомыми духами и поездом.
— Одна, одна, — отмахнулась Валентина Петровна, целуя дочь в щёку сухими губами. — А тут Серёженька со своими собрались как раз в город по делам. Ну, думаем, заедем вместе, все сразу повидаемся. Веселее же! На недельку всего.
— На недельку, — как эхо, повторил Сергей, ставя рюкзак на асфальт. Он потянулся к Максиму для мужского рукопожатия, которое вышло небрежным. — Не помешаем, братан?
Лена уже обнимала Алёну, наполняя пространство вокруг себя запахом сладкой пудры.
— Алёнуш, мы так давно не виделись! Ты прости, что вот так сюрпризом. Телефон у меня сел ещё в дороге.
Дорога до их трёхкомнатной квартиры в панельной девятиэтажке прошла в напряжённом молчании. Только Тимофей орал, что хочет не в такси, а на трамвае. Максим молча вёл машину, а Алёна, сидя рядом, ловила в зеркале заднего вида взгляд матери. Валентина Петровна смотрела в окно с видом полководца, оценивающего новые владения.
Их мир, выстроенный за десять лет брака, рухнул за час. Прихожая, всегда узкая, теперь стала проходным двором, загромождённым чемоданами и чужой обувью. Звуки, запахи, пространство — всё было захвачено.
— Мы, конечно, на диванчике в гостиной, — объявила Валентина Петровна, осматривая комнату. — А Серёжа с семьёй — в детской. Там же диван раскладной есть. А Тимошечку на матрасике. Он маленький, ему много не надо.
Детская — это комната их семилетней дочери Кати. Алёна открыла рот, чтобы возразить, но увидела, как Катя, притихшая, жмётся к косяку двери, наблюдая, как незнакомая тётя Лена уже раскладывает на её столе свои баночки с кремами.
— Мама, Кате нужно делать уроки за своим столом...
— Ничего, ребёнок как-нибудь в зале позанимается, — не глядя на дочь, ответила Валентина Петровна. — Не велика княжна. Надо семье помогать, ты ж не чужая.
Сергей, не раздеваясь, устроился на их диване, щёлкая пультом от телевизора. Лена тем временем заглянула в холодильник, полный продуктов, закупленных накануне с мыслью «к маме приедет».
— О, а у вас и сальце есть домашнее! Мамань, ты обожаешь.
Обед в первый день был почти праздничным. Алёна, заглушая внутреннюю тревогу, выставила всё лучшее: запечённую курицу, салаты, сыры. Валентина Петровна ела мало, больше наблюдала, как уплетает Сергей, и её лицо светлело.
— Наш-то как нагуливается, — говорила она, подкладывая ему кусок мяса. — Видно, что не дома, по людям, недокормленный.
Максим молча перекатывал во рту картошку.
Дни слились в череду мелких, колючих как песок под одеялом, неудобств. Тимофей не ложился спать до полуночи, бегал, стучал, требовал включить мультики. Лена после завтрака не мыла свою чашку, оставляя её в раковине «помокнуть». Сергей обсуждал с матерью вполголоса, глядя в окно, что район у них «непрестижный, но для старта сойдёт».
Алёна пыталась говорить. Осторожно, на кухне за чаем.
— Мам, вы же говорили — на неделю. Сегодня уже восьмой день. Максим на работе нервничает, Катя уроки не может сделать...
Валентина Петровна ставила чашку с таким звоном, что Алёна вздрагивала.
— Доченька, родная, ну что ж ты как чужая? Брату помочь не хотим? Или мне, старухе, угол не найдётся у своей кровиночки? Я тебе, забыла, на Катюшу сколько времени потратила, когда она грудная была? Ты теперь в благодарность мне срок считаешь?
Чувство вины, старый, испытанный крюк, впивался в самое нутро. Алёна отступала.
А еда исчезала со скоростью света. Сыр, колбаса, фрукты, печенье — всё, к чему прикасались «гости», растворялось бесследно. Однажды Алёна, вернувшись с работы, хотела приготовить ужин. В холодильнике лежала половинка луковицы, пакет кефира и скользкий огурец. На столе, под целлофановой плёнкой, красовалась миска с остатками вчерашнего оливье и три варёные картофелины в мундире.
Она стояла, глядя на этот унылый набор, и чувствовала, как внутри закипает что-то тёмное и беспомощное. В это время с работы пришёл Максим. Он молча прошёл в спальню, переоделся, заглянул на кухню и увидел жену, замершую у стола, и этот «пир».
Он подошёл к холодильнику, распахнул его, посмотрел на пустые полки. Потом его взгляд медленно вернулся к картошке и салату, уже посеревшему по краям.
Лицо Максима, обычно сдержанное, дрогнуло. Он обернулся к Алене, понизив голос до хриплого, сдавленного шёпота, в котором копилось две недели немого стресса.
— Твоя мама спрятала всю еду, что мы ей привезли. Зато поставила на стол варёную картошку и оливье.
Он не кричал. Но в каждой скважности этих слов была такая усталая горечь, что Алёне вдруг стало стыдно. Не за мать, не за брата. А за этот стол, за эту пустоту в холодильнике, за то, что её семья, её дом перестали быть её крепостью. Они стали полем боя, где даже буханка хлеба становилась трофеем и разменной монетой в какой-то странной, необъявленной войне.
На следующее утро после тех слов Максима в квартире повисло новое, молчаливое напряжение. Оно было гуще вчерашнего. Алёна проснулась с тяжёлым, свинцовым чувством в груди, как будто всё это не сон, а новая, неудобная реальность, в которой теперь придётся жить.
Она вышла на кухню. Валентина Петровна уже хозяйничала у плиты. На сковороде шипели два яйца, и запах масла щекотал ноздри. Рядом, на маленькой тарелочке, лежали два аккуратных кусочка сыра и ломтик ветчины.
— Встала, доча? — мама не обернулась, сосредоточенно переворачивая яичницу. — Я тут Серёже завтрак делаю. Он мужчина растущий, ему силы нужны. А ты кофе себе сделаешь, там банка на столе.
Алёна машинально посмотрела на стол. Там стояла уже почти пустая банка растворимого кофе, которую они купили месяц назад. Рядом — пустая коробка от печенья, которую она принесла из магазина позавчера. Она открыла холодильник. На полке, за банкой с солёными огурцами, она заметила свёрток в полиэтиленовом пакете. Аккуратно развязала. Там лежала та самая домашняя колбаса, привезённая из деревни, пачка свежего масла и сыр. Спрятано. От них. Чтобы не съели.
Она закрыла дверцу и прислонилась к ней лбом. Холодный металл ненадолго притупил жар в висках.
— Мам, а Максиму с Катей яичницу не сделать?
—Да они как-нибудь сами, — прозвучало из-за спины. — У меня руки не доходят. Да и яиц-то на всех не напасёшься. Пусть бутербродики с чаем съедят, ничего с ними не случится.
В этот момент из комнаты вышел Сергей, потягиваясь. Он был в старых тренировочных штанах и майке. Увидев яичницу, он блаженно улыбнулся.
— О, царский завтрак! Спасибо, мамуль.
—Садись, сыночек, кушай на здоровье, — голос Валентины Петровны зазвучал мягко, почти певуче, тем тоном, которого Алёна не слышала в свой адрес с детства.
Сергей сел и стал быстро есть. Лена появилась следом, в шелковом халатике, и томно опустилась на стул рядом.
— А мне, мама Валя, только кофейку, пожалуйста. И кусочек того сырка. Для бодрости духа.
Валентина Петровна тут же отрезала от спрятанного куска сыра ломтик и поставила перед невесткой. Алёна наблюдала за этим маленьким спектаклем, и ком подкатывал к горлу. Это была не просто жадность. Это была демонстрация. Иерархия. Показ того, кто здесь настоящий член семьи, а кто — так, приложение к жилплощади.
Максим и Катя вышли вместе. Дочка, ещё сонная, потянулась к маме. Максим молча кивнул жене и прошёл к столу. Его взгляд скользнул по тарелке Сергея, по сыру в руках у Лены, по пустой коробке от печенья. Он ничего не сказал. Просто открыл шкафчик, достал хлеб, отрезал два ломтя и поставил чайник.
— Пап, а яичницы нет? — тихо спросила Катя.
—Сегодня без яичницы, — так же тихо ответил Максим. — Будешь бутерброд с маслом.
Валентина Петровна сделала вид, что не слышит. Она вытирала уже чистую сковороду.
После завтрака началось великое переселение. Валентина Петровна, сосредоточенно сопя, принялась переставлять вещи в гостиной.
— Этот столик тут вообще не к месту, — заявила она, указывая на лёгкий журнальный столик Алёны. — Серёжа ногой заденет. Давайте его в угол. А этот торшер зачем тут? Света и с потолка хватит.
Алёна пыталась возражать, но её голос тонул в уверенном потоке материнских распоряжений. В итоге уютная, годами складывавшаяся композиция комнаты была бесцеремонно перекроена под чьё-то удобство. На освободившееся место водрузили огромную сумку Сергея. На полку, где стояли фотографии Кати и их совместные с Максимом снимки с отпуска, Валентина Петровна поставила старую фоторамку с пожелтевшим фото: Сергей лет десяти, с веснушками и разбитым коленом, и она, молодая, обнимающая его за плечи.
Алёна остановилась перед этой полкой. Её собственная дочь с той фотографии была снята. Её история — задвинута вглубь. Максим, проходя мимо, на секунду задержал взгляд на новой экспозиции. Его лицо оставалось каменным, но в уголке глаза дрогнула мелкая, чуть заметная судорога.
Вечером разразилась первая настоящая гроза. Повод был пустяковый. Катя не могла найти свой альбом для рисования. Обыскала всю комнату, которая теперь была проходным двором и спальней дяди с тётей. Оказалось, Лена «временно» переложила его на верхнюю полку шкафа, чтобы освободить место для своей косметички. Девочка, уставшая от недели сбитого режима и всеобщего невнимания, расплакалась.
Алёна, наконец, не выдержала.
—Лена, пожалуйста, не трогай вещи Кати. Ей нужно заниматься.
—Боже, Алёнуш, да я же не специально! — завопила Лена, обращаясь не к ней, а к Валентине Петровне, как к судье. — Такой тут кавардак, я просто хотела немного порядок навести. Ребёнок вообще-то мог и сказать спокойно, а не реветь на всю квартиру.
— И правда, Алёна, — вступила мать, обнимая за плечи Лену. — Нечего из-за ерунды сцену устраивать. Леночка добра хотела. Ты бы лучше дочь воспитывала, чтобы не ныла по каждому поводу.
В этот момент из спальни вышел Максим. Он молча подошёл к Кате, взял её на руки, хотя она была уже тяжеловата для этого, и посмотрел на женщин, столпившихся в гостиной. Взгляд его был тяжёлым и медленным.
— Хватит, — сказал он тихо, но так, что в комнате внезапно стихло. — Хватит уже. Вы живёте в моём доме. Вы переставляете мою мебель. Вы прячете мою еду. Вы трогаете вещи моей дочери. И вы ещё позволяете себе комментировать, как мне её воспитывать?
В воздухе запахло озоном. Сергей оторвался от телефона и поднял голову.
— О, братан, начинается...
—Заткнись, Сергей, — Максим даже не посмотрел на него. Его глаза были прикованы к Валентине Петровне. — Вы здесь гости. На неделю. Прошло уже десять дней. Когда вы планируете съезжать?
Валентина Петровна выпрямилась. В её глазах вспыхнул знакомый Алёне холодный, обидчивый огонёк.
— Вот как? Выгоняешь? Мать родную на улицу? И брата? Это называется — в тесноте, да не в обиде, Максим. Я думала, ты моей дочери хорошую семью дал, а ты...
— Мама, — дрогнувшим голосом прервала её Алёна. — Максим ничего такого не сказал. Он спрашивает о планах. Это нормальный вопрос.
— Нормальный вопрос! — передразнила мать. — Я тут вижу одно — неблагодарность. Мы семьёй приехали, тепло, уют понадобились, а вам мы обуза. Ладно. Хорошо. Мы поняли. Мы не задержимся.
Она повернулась и с гордым видом удалилась в гостиную, громко хлопнув складной дверью.
Наступила гробовая тишина. Лена с Сергеем переглянулись и поспешно ретировались следом. Алёна стояла посреди кухни, чувствуя, как её разрывает на части: между мужем, который был прав, и матерью, чьи слова, как ржавые гвозди, впивались в самое больное — в чувство долга, в детскую потребность в одобрении.
Максим поставил Катю на пол.
—Иди, собери свои карандаши, — мягко сказал он дочери.
Когда та ушла, он подошёл к Алёне.
—Ты видела, да? Ты видела, где наш сыр? Ты видишь, что творится?
—Вижу, — прошептала она, чувствуя, как предательские слёзы подступают к глазам. — Прости.
—Мне не извиняться надо, — он провёл рукой по лицу. — Мне надо понимать, что происходит. Потому что это уже не похоже на визит. Это похоже на оккупацию.
Он вышел из кухни, оставив её одну в тишине, нарушаемой лишь приглушёнными всхлипами из-за двери гостиной, где мама, наверное, жаловалась Сергею на чёрную неблагодарность дочери и её жадного мужа. А на столе, как памятник всему этому абсурду, всё ещё стояла тарелка с двумя недоеденными кусочками сыра, предназначенными только для своих.
На следующее утро в квартире воцарилась тишина. Но это была не мирная тишина, а тяжёлая, звенящая, как натянутая струна перед тем, как лопнуть. Все перемещались по квартире осторожно, избегая взглядов, словно боялись случайной искры, которая вновь разожжёт пожар.
Валентина Петровна не вышла на завтрак. Она осталась в гостиной, и оттуда доносился приглушённый звук телевизора. Сергей и Лена завтракали молча, быстрее обычного, и вскоре удалились в комнату к Кате, прихватив с собой Тимофея.
Алёна чувствовала себя виноватой. Виноватой перед матерью за резкость мужа, виноватой перед мужем за то, что впустила в их дом эту разрушительную силу, виноватой перед дочерью, чей детский мир был перевернут с ног на голову. Она пыталась заняться уборкой, но её движения были механическими, а мысли возвращались к вчерашней сцене.
Максим ушёл на работу раньше обычного, сухо бросив на прощанье:
—Я сегодня могу задержаться.
После его ухода гнетущая атмосфера немного ослабла, но не исчезла. Около полудня Алёна, проходя мимо приоткрытой двери гостиной, услышала, как мама разговаривает по телефону. Голос её был жалобным и в то же время наполненным скрытым торжеством.
— Да, представляешь, Танечка, до какой степени дошли... Нет, не выгоняют прямо, но атмосферу создали невыносимую... Чувствуем себя лишними, как пятое колесо... Нет, сынок не виноват, он золото, просто жена на него сильно влияет... А куда нам деваться-то? Квартирку свою я продала, деньги Серёже на жильё отдала, он ведь с семьёй, им нужнее... Теперь вот, получается, приютить меня некому... Да, вот так и живём, день за днём...
Алёна замерла у двери, и у неё похолодело внутри. Продала квартиру? Отдала деньги Сергею? Это была первая фраза, которая не укладывалась в голове. Она всегда думала, что мамина квартира в родном городке — это её неприкосновенный запас, её тыл. Осторожно, стараясь не скрипнуть половицей, она отошла в кухню и села на стул, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
Вечером, когда Максим вернулся, она поделилась с ним услышанным. Он слушал, и его лицо, и без того уставшее, становилось всё мрачнее.
— Продала? Всё? — переспросил он, будто не веря.
—Так она сказала. Отдала Сергею.
—Значит, у неё нет своего жилья, — констатировал Максим с ледяной чёткостью. — И выгнать её мы теперь не можем. Юридически. Она может прописаться здесь и жить до конца своих дней. И выписать её без её согласия будет практически невозможно.
Алёна смотрела на него широко открытыми глазами, медленно осознавая весь ужас этого простого вывода.
—Но... она же не будет этого делать? Она же понимает...
—Понимает? — горько усмехнулся Максим. — Она всё прекрасно понимает. И планирует.
Его слова оказались пророческими. Через два дня, за ужином, который на этот раз проходил в полном молчании, Сергей небрежно, словно обсуждая погоду, бросил в пространство:
—Кстати, маму надо бы здесь прописать. Для социальных выплат, льгот каких. Она же теперь без определенного места жительства числится. А так и врач к ней будет прикреплён, и лекарства получать проще.
В воздухе повисла пауза. Было слышно, как Тимофей чавкает кашей.
Максим медленно положил вилку. Он даже не посмотрел на Сергея. Его взгляд был прикован к Валентине Петровне.
—Это чья идея? — спросил он ровным, слишком спокойным голосом.
—Какая разница, чья, — вступилась мать, вытирая салфеткой губы. — Логичная же идея. Я тут, получается, теперь живу. Надо всё оформить по закону.
—Вы здесь не живете, вы гостите, — поправил Максим. — И прописаться здесь вы не можете без согласия собственников. А я не даю своего согласия.
Валентина Петровна надула губы, её глаза стали маленькими и колючими.
—Собственники... Алёна тоже собственник. Или ты и за жену теперь решаешь?
Все взгляды устремились на Алёну.Она чувствовала на себе тяжёлый, требовательный взгляд матери и напряжённый, полный тревоги взгляд мужа. Горло перехватило.
—Мама, это... это очень серьёзно. Прописка — это не просто бумажка. Это право на жилплощадь. Нам нужно подумать, посоветоваться...
—О чём думать? — голос Сергея прозвучал громко и раздражённо. — Маме нужно помочь, а вы крючкотворством занимаетесь! Какие советы? Ты что, родную мать на улицу хочешь выкинуть?
—Её никто на улицу не выкидывает! — наконец взорвалась Алёна. — Но почему сразу прописка? Почему нельзя временно? Почему нельзя решать вопросы как-то иначе?
—Иначе — это как? — ехидно спросил Сергей. — Чтобы вы в любой момент могли чемодан вручить? Нет уж. Пусть всё будет по закону. Мама прописывается здесь. А мы, кстати, тоже скоро будем искать квартиру поблизости, чтобы недалеко от мамы были. Семья должна быть вместе.
В голове у Алёны всё завертелось. Картина будущего, которая вырисовывалась, была ужасающей. Мама, прописанная и живущая с ними. Сергей с семьёй, постоянно маячащие под боком, требующие внимания, помощи, считающие себя вправе вмешиваться. Их собственная жизнь, их планы, их маленькое счастье — всё это растворялось, поглощалось этой ненасытной семейной паутиной.
— Нет, — тихо, но чётко сказал Максим. — Прописки не будет. Это окончательно. Вы можете оставаться гостями, пока ищете другой вариант. Но вписывать в квартиру новых жильцов мы не будем.
Валентина Петровна медленно поднялась из-за стола. Её лицо было бледным от обиды и гнева.
—Понятно. Очень понятно. Значит, я своей дочери не нужна. Значит, я лишняя. Хорошо. Я запомнила.
Она вышла из кухни,демонстративно громко хлопнув дверью. Сергей швырнул на стол салфетку.
—Молодцы. Дождались. Теперь мама из-за вас с инфарктом слегет, будете довольны.
Он последовал за матерью,уводя за руку Лену и Тимофея.
На опустевшей кухне воцарилась гнетущая тишина. Алёна сидела, уставившись в тарелку, и чувствовала, как слёзы медленно катятся по её щекам. Максим подошёл, положил руку ей на плечо.
—Ты понимаешь, что если мы согласимся, это будет конец? Конец нашей семьи, нашему покою, всему.
—Понимаю, — прошептала она. — Но как ей сказать «нет»? Она же моя мать...
—Она перестала быть просто матерью, — сказал Максим устало. — Она стала инструментом в руках твоего брата. Она продала свой дом и отдала ему деньги, сознательно сделав себя беспомощной. Чтобы давить на тебя. Чтобы получить право на наш дом. Это расчёт, Алёна. Жестокий и циничный расчёт.
В ту ночь Алёна долго не могла уснуть. Она лежала и смотрела в потолок, а в ушах звенели слова матери: «Я тут, получается, теперь живу». Она вспоминала спрятанную колбасу, переставленные фотографии, плачущую Катю. И понимала, что Максим прав. Это была не просьба о помощи. Это был захват. Медленный, методичный, под прикрытием родственных связей. И они стояли на пороге войны за свои же стены. Войны, где противниками были свои же кровные люди.
После открытого разговора о прописке в квартире воцарилась откровенная холодная война. Прежнего подобия вежливости не осталось. Валентина Петровна, Сергей и Лена теперь существовали в пространстве квартиры как отдельное, враждебное государство, чьи границы проходили по линии дивана в гостиной и порогу комнаты Кати.
Началось с мелочей, которые перестали быть мелочами.
Утром, когда Алёна заходила на кухню, разговор между матерью и Сергеем резко обрывался. Они смотрели на неё молча, с одинаковым выражением не то обиды, не то осуждения, а потом принимались шептаться, кидая в её сторону красноречивые взгляды. Это было психологически невыносимо — чувствовать себя чужой и виноватой в собственном доме.
Еда теперь хранилась в открытую. В их старый, некогда общий холодильник, Алёна ставила молоко, хлеб, яйца. На соседней полке, будто на нейтральной территории, лежали «их» припасы: купленная Сергеем колбаса, сыр, фрукты. Граница была нерушимой. Однажды Катя, не разобравшись, взяла яблоко с «той» полки. Лена, войдя на кухню, тут же громко, с притворным смехом воскликнула:
— Ой, Тим, смотри, твоё яблочко кто-то тронул! Надо свои вещи лучше прятать, видно.
Девочка, покраснев до слёз, положила фрукт обратно. Алёна, сжимая от бессильной ярости кулаки, молча вывела дочь из кухни.
Главным оружием стал быт. Сергей, ранее пассивный, теперь будто старался доказать своё присутствие. Он принимал душ ровно в семь утра, когда Максим обычно собирался на работу. Из ванной комнаты доносился громкий, протяжный звук воды, а затем — бесконечный шум фена. Максим, нервно поглядывая на часы, молча пил кофе, а потом уходил, хлопнув входной дверью чуть сильнее, чем нужно.
Вечером, когда Катя ложилась спать, из-за стены, из комнаты, которую всё ещё называли детской, начинала греметь музыка или доносились взрывы смеха из телевизора. Лена и Сергей смотрели сериалы, не убавляя звук. Алёна сначала стучала, потом просила сделать потише. Ей отвечали: «Сейчас, сейчас, заканчивается!» — и звук на секунду убавлялся, чтобы через пять минут снова набрать прежнюю громкость.
Однажды ночью, когда всё стихло, внезапно раздался душераздирающий рев Тимофея. Он захотел воды. Потом печенья. Потом ему было страшно. Лена шла по коридору нарочито тяжёлой походкой, грохотала посудой на кухне. Всё это будило Катю. На следующее утро девочка шла в школу бледная, с синяками под глазами.
— Доченька, может, переждать? — робко спросила Алёна у матери, застав её одну на кухне. — Может, вы снимете на время комнату? Катя совсем не высыпается, у неё уже успехи в школе падают.
Валентина Петровна не отрывала взгляда от чайной кружки, которую она медленно вращала в руках.
— Что же мне делать, дочь? — сказала она с подчёркнутой покорностью в голосе. — Денег у меня нет, всё сыну отдала. Комнату снимать не на что. Придётся терпеть. Или... или ты всё-таки одумаешься и поможешь матери законно оформиться. Тогда я бы и пенсию получала здесь, и на комнату для себя могла бы копить.
Это был уже не намёк, а прямое предложение сделки. Алёна смотрела на знакомое лицо и не узнавала его. В этих глазах не было ни любви, ни раскаяния. Был холодный, практичный расчёт.
— Мама, ты шантажируешь меня сном собственной внучки?
—Я прошу о помощи, — парировала мать, и её голос зазвучал жёстко. — А ты отказываешь. Так что это не я шантажирую. Это жизнь такая.
Кульминация наступила в пятницу вечером. Максим пришёл с работы рано, они с Алёной решили, наконец, провести вечер вместе, посмотреть фильм. Катя, уставшая за неделю, уснула рано. Тишина была зыбкой, но желанной.
Ровно в десять, когда фильм только начался, из гостиной донёсся оглушительный звук. Это был тяжёлый рок, который любил Сергей. Бас бил по стенам, дребезжали стёкла в серванте.
Максим вскочил с дивана. Его терпение, копившееся неделями, лопнуло. Он шагнул к двери гостиной и распахнул её. Сергей полулежал на диване, уставившись в телефон, а из колонки лился агрессивный гитарный риф.
— Выключи. Сейчас же.
—Что? Не слышу! — крикнул Сергей, приставив ладонь к уху с преувеличенным недоумением.
Максим, не говоря ни слова, прошёл в комнату, нащупал шнур колонки у стены и выдернул его из розетки. Музыка резко оборвалась, повисла оглушительная тишина.
— Ты чего, офигел?! — заорал Сергей, подскакивая.
—Я говорю: хватит. Хватит устраивать цирк. Ребёнок спит. Мы все хотим покоя. Если вам не нравятся правила в этом доме — дверь на улицу открыта.
—Это твои правила! — в диалог вступила Валентина Петровна, появляясь из темноты комнаты, как тень. — Правила жадного человека, который родню в гостиную загнал! Мы тут в тесноте, как селёдки в бочке, а ты ещё и музыку запрещаешь!
—В тесноте вы потому, что вломились сюда без приглашения и наглым образом захватили половину жилплощади! — голос Максима гремел, уже не сдерживаясь. — Завтра же ищите себе жильё. С меня хватит.
—Ага, выгоняй! — взвизгнула Лена. — Выгоняй старую мать на улицу, давай! Мы в полицию позвоним! Насильно выселить не имеешь права!
Максим посмотрел на неё с таким ледяным презрением, что она на секунду смолкла.
—Звоните. Сейчас и звоните. Я сам позвоню. Нарушение общественного порядка после одиннадцати, шум, мешающий отдыху соседей и малолетнему ребёнку. Давайте, господа, вызывайте. Посмотрим, кто прав.
Он достал из кармана телефон. В его глазах стояла непоколебимая решимость. Сергей и Лена переглянулись. Они рассчитывали на крик, на скандал, но не на это холодное, юридическое противодействие.
— Да иди ты... — буркнул Сергей, но уже без прежней уверенности. — Ладно, заладили: «ребёнок, ребёнок».
Максим не убрал телефон.
—Это было последнее предупреждение. Завтра утром я хочу видеть вас собравшимися. Вы ищете варианты. Или я найду их для вас через участкового и органы опеки, учитывая, что вы создаёте невыносимые условия для несовершеннолетней дочери. Всё понятно?
Он не ждал ответа. Развернулся и вышел, плотно закрыв за собой дверь в гостиную.
Вернувшись в зал, он увидел Алёну, которая сидела, обхватив себя руками, и дрожала. Не от страха, а от нервного перенапряжения. Он сел рядом, обнял её.
— Всё, — сказал он устало. — Терпеть больше нельзя. Они нас уничтожат по кусочкам.
— Но что делать? — голос Алёны звучал потерянно. — Они же не уйдут. Ты видел их. Они упрутся.
—Тогда будем действовать по-другому, — сказал Максим, глядя в пустой экран телевизора. — Если они играют грязно, нам придётся защищаться. Завтра же поеду к юристу. Узнаю всё о правах собственника и о том, как законно выписать незваных гостей. И начну вести аудиодневник. Каждый шум, каждую выходку. Это пригодится.
В ту ночь было тихо. Но эта тишина была зловещей. Это была тишина перед новой, уже не бытовой, а юридической войной. Алёна понимала, что точка невозврата пройдена. Мать, брат, невестка — они больше не родные люди. Они противники в борьбе за единственное, что у неё с Максимом было по-настоящему своё — за их дом. И эта борьба только начиналась.
Визит к юристу стал для Максима глотком холодного, трезвящего воздуха. Адвокат, женщина лет пятидесяти с внимательным, усталым взглядом, выслушала его рассказ без особого удивления, лишь изредка делая пометки в блокноте.
— Ситуация, к сожалению, типовая, — сказала она, когда Максим закончил. — Пожилой родитель, манипулируемый одним из детей, лишается жилья и пытается закрепиться в квартире другого ребёнка под предлогом временного пребывания. Ваша тёща не является собственником?
—Нет. Квартира в совместной собственности у меня и моей жены.
—И она не прописана у вас?
—Нет. Пока нет. Но активно этого добивается.
—Это ключевой момент, — юрист отложила ручку. — Если она получит регистрацию, даже временную, выписать её без её согласия будет крайне сложно. Она приобретёт право пользования жилым помещением. Фактически, сможет жить с вами до самой смерти. Судиться будет бесполезно, суды встают на сторону пожилых, особенно если у них нет иного жилья.
—У неё его и нет. Она свою квартиру продала.
—Осознанно лишила себя жилья, — кивнула юрист. — Это отягчающее обстоятельство для вас. Это значит, что она может быть признана нуждающейся в жилье. И её прописка у вас может быть расценена как решение её жилищного вопроса. На постоянной основе.
—Что же нам делать? — в голосе Максима прозвучало отчаяние, которого он не позволял себе дома.
—Действовать строго в правовом поле. Во-первых, ни при каких условиях не давать согласия на регистрацию. Во-вторых, начать собирать доказательства, что её пребывание, а также пребывание её сына и его семьи, нарушает ваш порядок жизни и создаёт угрозу для вашего несовершеннолетнего ребёнка. Фиксируйте всё: шум в ночное время, конфликты, отсутствие условий для учёбы вашей дочери. Диктофонные записи разговоров, где звучат угрозы или шантаж, особенно о прописке, будут очень вескими. Вызывайте полицию при нарушениях общественного порядка, пусть составляют протоколы. Это создаст бумажный след.
—А если они просто не уйдут?
—Тогда можно ставить вопрос о принудительном выселении. Но это через суд, и процесс долгий. Основание — прекращение семейных отношений. Они не являются вашими близкими родственниками, кроме вашей жены. И они нарушают ваши права как собственника. Но, повторюсь, если они получат прописку — шансов почти нет. Ваша главная задача — не дать им этого сделать. И создать максимально некомфортные для них условия, но законными методами. Чтобы им самим расхотелось здесь жить.
Максим вышел из офиса с папкой распечаток и тяжёлым сердцем. Война из бытовой превращалась в официальную, бюрократическую, и это казалось ему даже более унизительным.
Дома его ждала тихая, вымотанная Алёна. Она сидела на кухне, перед ней стоял нетронутый чай.
—Ну что? — спросила она, без надежды.
Максим всё рассказал.Про прописку как приговор. Про необходимость собирать доказательства. Про долгий суд. Алёна слушала, и по её лицу было видно, как рушатся последние иллюзии о мирном исходе.
— Значит, война, — тихо сказала она.
—Самозащита, — поправил Максим. — Они первыми начали.
Вечером они собрали семейный совет, на который пригласили только Валентину Петровну, Сергея и Лену. Катю отправили играть в спальне. Максим говорил спокойно, цитируя выдержки из Гражданского кодекса со слов юриста.
— Таким образом, — подытожил он, — мы не дадим согласия ни на какую регистрацию. Более того, мы начинаем официально фиксировать все нарушения нашего покоя и прав как собственников. Первый же шум после одиннадцати ночи — вызов полиции. Первая же попытка оказать давление на мою жену или дочь — диктофонная запись и обращение к участковому. Мы предлагаем вам в течение недели найти иной вариант проживания. Мы даже готовы финансово помочь с арендой комнаты на первый месяц. Но наш дом перестал быть для вас гостевым.
В наступившей тишине было слышно, как за стеной плачет Тимофей. Лицо Валентины Петровны стало маской ледяного презрения.
— Вот до чего договорились, — произнесла она скулящим, ядовитым шёпотом. — Законники. Родную мать полицией пугают. Я всё поняла. Я вам не мать. Я вам — посторонний человек, которого нужно «выселить».
—Мама, это не так...
—Молчи! — крикнула мать, и Алёна вздрогнула от неожиданности. — Ты уже выбрала свою сторону. Ты с ним. Против своей крови. Что ж. Значит, и я буду действовать по закону. Ты, дочь, обязана меня содержать. Я нетрудоспособна. У меня нет жилья. Подавай в суд на алименты! Пусть суд обяжет тебя платить мне, раз приютить не можешь!
Это был новый, неожиданный удар. Алёна онемела. Сергей одобрительно хмыкнул.
— Да, правильно, мам. Пусть платят. За содержание. А мы уж как-нибудь тебя у себя пристроим.
В этот момент зазвонил телефон Алёны. Она машинально взглянула на экран. «Тётя Таня». Сестра её покойного отца, которая жила в том же городке, что и мама. Неудобное время, но звонок был как спасательный круг. Алёна, бормоча «извините», вышла в спальню.
— Алёшенька, родная, — послышался в трубке встревоженный голос тёти. — Я тут к вам хотела... Я только вчера от соседки вашей, от Марьи Ивановны, узнала... Ты в курсе, что твоя мамаша квартиру-то продала?
— Да, тёть, знаю, — устало сказала Алёна.
—И знаешь, кому? Незнакомым каким-то! А не Серёжке. Он только посредником был. И знаешь, за сколько? За смешные деньги! Полтора миллиона, когда вокруг за такие двушки по три брали! И эти деньги... Алёна, ты сиди? Эти деньги, по словам Марьи, она не Серёжке отдала, а он их у неё... как бы помягче... в долг взял. На бизнес. Который прогорел. У него же, говорят, кредиты давно...
У Алёны перехватило дыхание. Она медленно опустилась на край кровати.
—Тётя Таня, ты уверена?
—Соседка уверена. Она с риэлтором тем разговаривала, который сделку вёл. Всё ради сыночка, чтобы долги его закрыть. А теперь она, выходит, и без денег, и без угла. И Серёжа-то её, похоже, просто втюхал тебе на шею, чтобы самому не возиться. Алёна, ты там осторожней с ними. У них план, я чувствую.
План. Всё складывалось в чудовищную, ясную картину. Мама в истерике продаёт квартиру за бесценок, чтобы покрыть долги Сергея. Сергей, чтобы не нести ответственность за оставшуюся без жилья мать, привозит её к ней, Алёне, и начинает войну за прописку. Чтобы закрепить её здесь навсегда. А сам он, возможно, уже присматривает себе что-то на оставшиеся деньги. Они с мамой были не просто манипуляторами. Они были сообщниками в операции по сбросу обузы, где обузой была мать, а целью — захват её, Алёниной, квартиры.
Она вернулась на кухню. Её лицо было белым как мел. Все смотрели на неё.
—Кто звонил? — подозрительно спросила Валентина Петровна.
—Тётя Таня, — сказала Алёна, и её голос прозвучал чужим, металлическим. — Она передала привет. И рассказала интересную историю. Про то, как квартира была продана за полцены. Незнакомцам. И про то, что деньги ушли на покрытие долгов. Не на покупку жилья Сергею. На долги.
В гробовой тишине было слышно, как у Сергея хрустнули костяшки пальцев, он сжал кулаки. Валентина Петровна замерла, её глаза расширились от страха и злости.
—Врёт всё эта ваша тётя! — выкрикнула она, но в её голосе была паника.
—Не врёт, — отрезала Алёна. Она смотрела не на мать, а на брата. — Всё правда. Ты использовал маму. Оставил её без денег и без дома. И привёз сюда, чтобы я разгребала за тебя последствия. А ты бы остался чистеньким. Молодец, братец.
Сергей вскочил, опрокидывая стул.
—Да вы всё сговорились! Мать настраиваете против меня! Я всё для неё делал!
—Продал её квартиру за бесценок? — холодно спросил Максим. — Это и есть «всё для неё»?
Валентина Петровна вдруг замахала руками, будто отгоняя ос.
—Всё, хватит! Не ваше дело! Мои деньги, что хочу, то и делаю! Я всё для сына! Он мужчина, ему важнее! А ты... ты дочь, ты устроилась...
В этих словах, вырвавшихся сгоряча, была вся горькая правда её жизни. Вся иерархия ценностей. Алёна почувствовала, как последняя связующая нить — жалость, чувство долга, любовь — лопнула с тихим, едва слышным звоном. На её месте осталась только пустота и ледяное, отрезвляющее спокойствие.
— Хорошо, — сказала она негромко. — Всё ясно. Значит, так. Юридически действуем по плану Максима. Вы ищете жильё. Мы помогаем с арендой на месяц. Никакой прописки. Никаких алиментов, потому что вы сознательно лишили себя имущества. Если нужно, судиться будем. Но вы больше не моя семья. Вы — посторонние люди, которые незаконно окупировали мою жилплощадь. И с посторонними у нас разговор короткий.
Она повернулась и вышла из кухни, не глядя на мать. У неё больше не было сил на слёзы. Теперь была только решимость защитить то, что осталось: своего мужа, свою дочь и крышу над их головой. Война была объявлена официально, и отступать было некуда.
Слова, сказанные Алёной, повисли в воздухе тяжёлым, неподъёмным грузом. После них наступила тишина, настолько густая, что казалось, можно было потрогать её руками. Валентина Петровна не расплакалась, не закричала. Она просто смотрела на дочь широко открытыми глазами, в которых медленно угасал последний огонёк — не любви, а скорее привычной власти. И этот угасающий свет был страшнее любой истерики.
Она молча поднялась из-за стола и, не глядя ни на кого, пошла в гостиную. Её походка была не такой, как обычно — прямой и властной. Она слегка ссутулилась, будто невидимая тяжесть давила ей на плечи. Сергей бросил на Алёну и Максима взгляд, полный немой ненависти, и последовал за матерью, потянув за руку перепуганную Лену.
На кухне остались только они вдвоём. Звук тикающих часов на стене, обычно незаметный, теперь отдавался в висках гулким эхом. Максим глубоко вздохнул и подошёл к окну, глядя на тёмный двор.
— Ты уверена, что хочешь этого? — спросил он тихо, не оборачиваясь. — Окончательно рвать?
—Они уже всё порвали, — так же тихо ответила Алёна. Её руки всё ещё дрожали. — Они приехали не за помощью. Они приехали за квартирой. Мама... мама просто орудие в его руках. И она сама это допустила.
Она рассказала Максиму всё, что услышала от тёти Тани. Про смехотворную цену продажи. Про долги Сергея. Про то, что деньги, скорее всего, уже исчезли. Максим слушал, и его лицо становилось всё жёстче.
— Значит, это даже не жадность. Это отчаяние, — резюмировал он. — Сергей в долгах как в шелках, мать — последняя его соломинка. И он использует её, чтобы зацепиться за нас. Чтобы переложить ответственность. И она согласна. Она всегда на его стороне.
— Всегда, — выдохнула Алёна, и в этом слове был горький осадок всей её жизни.
Тётя Таня позвонила на следующий день рано утром.
—Алёнушка, я в городе. По делам. Можно я к тебе заеду? Мне нужно тебе кое-что показать.
Голос её звучал серьёзно и таинственно.Алёна, не раздумывая, согласилась.
Тётя Таня, сестра её покойного отца, была полной противоположностью Валентины Петровны. Невысокая, круглолицая, с добрыми, морщинистыми глазами, она всегда пахла ванилью и чем-то домашним. Её появление в квартире было как глоток свежего воздуха из другого, нормального мира.
Она вошла, окинула привычным хозяйским взглядом прихожую, заваленную чужими вещами, и её лицо стало печальным. Она обняла Алёну крепко, по-матерински, и это объятие чуть не разморило Алёну.
—Родная моя, я смотрю, ты тут истаяла вся, — прошептала она на ухо.
Валентина Петровна, услышав голос сестры покойного мужа, из гостиной не вышла. Это было красноречивым жестом. Тётя Таня только вздохнула и проследовала на кухню. Максим, увидев её, искренне обрадовался, и это было редким явлением за последний месяц.
За чаем тётя Таня выложила на стол несколько распечатанных листков.
—Это я взяла у Марьи, нашей соседки. Её племянник в агентстве недвижимости работает. Он посмотрел по базам. Вот, смотри.
Алёна взяла листок. Это была выписка с данными о продаже. Адрес маминой квартиры. Цена — один миллион четыреста тысяч. Рыночная стоимость подобных квартир в том районе начиналась от двух с половиной. Покупатели — какие-то ООО, юридическое лицо. Агент — Сергей.
— Видишь? — тётя Таня ткнула пальцем в графу. — Не мама продала. Он продал. По доверенности. Он и деньги получил на руки. Марья говорила, что мама твоя потом неделю ревела, но было поздно. Документы подписаны. А деньги, как ты поняла, пошли не на новое жильё.
— Почему ты мне раньше ничего не сказала? — спросила Алёна, чувствуя, как ком подкатывает к горлу.
—Да я сама-то всё только вчера в кучу сложила! Мать твоя молчала как партизан. А Сергей всем рассказывал, что они с мамой вдвоём квартиру продали, чтобы ему на новую взять. Я думала, вы в курсе. Пока Марья мне всю подноготную не выложила. Говорит, твоя мать ей в слезах призналась, что боялась, будто Сергей из-за долгов под суд попадёт. Вот и отдала всё.
В этот момент в дверном проёме кухни появилась Валентина Петровна. Она стояла бледная, в старом халате, и смотрела на сестру мужа недобрым, выжидающим взглядом.
—Приехала сплетни собирать, Татьяна? — сказала она хрипло.
—Приехала правду узнавать, Валя, — без страха ответила тётя Таня. — Хорошо, что вышла. Объясни дочери, на что ты жизнь променяла. И на кого.
Между женщинами пробежала невидимая искра давней неприязни.
—Не твоё дело. Ты всегда не в своё дело лезешь.
—Моё дело, когда моего брата дочь страдает! — тётя Таня встала, и её доброе лицо стало строгим. — Ты что с ней сделала? Ты её в детстве вечно с Серёжкой сравнивала, он у тебя всегда лучше был, золотой. И сейчас продолжаешь. Он тебя до нитки обобрал, в долги вогнал, а ты к нему же на шею лезешь? Нет, ты к Алёне приползла, чтобы она тебя спасала от последствий его воровства! Да как тебе не стыдно?!
Валентина Петровна заколебалась, губы её задрожали.
—Ты ничего не понимаешь... Сын — это продолжатель рода. Дочь — она выйдет замуж и чужая станет. Я для сына всё сделала!
—Чужая? — переспросила тётя Таня, и её голос зазвенел. — Это она-то чужая? Это та, которая тебе лекарства покупала, к врачам водила, каждый weekend приезжала? А он, твой продолжатель, когда в последний раз тебе сотку на продукты переводил? Он тебя грабит, Валя! А ты вместо того чтобы ему морду набить, свою дочь грабишь! Отнять у неё дом хочешь!
Алёна сидела, зажав ладонями уши, но слова пробивались сквозь пальцы. Это была горькая, уродливая правда, вывернутая наизнанку. Не просто несправедливость, а системная, многолетняя ложь, на которой строилась их семья.
— Выйди, — тихо, но твёрдо сказала Алёна. Сначала никто не понял, кому. — Мама. Выйди, пожалуйста. Мне нужно поговорить с тётей наедине.
Валентина Петровна вздрогнула, как от пощёчины. Она посмотрела на дочь, ища в её глазах привычную вину, неуверенность. Но не нашла. Встретила только усталую, каменную решимость. Она развернулась и вышла, не сказав ни слова.
— Прости, что у меня на кухне это, — сказала Алёна, опуская руки.
—Мне не жалко, — махнула рукой тётя Таня, садясь. — Ей давно пора было правду в глаза сказать. Ты вот что, девочка. Ты теперь знаешь всё. Что будешь делать?
—Бороться, — сказал за неё Максим. — Юридически. Мы уже начали.
—Юридически — это правильно, — кивнула тётя. — Но вам надо душу укреплять. Чтобы её истериками и этим вечным «я-тебе-мать» не пробило. Ты, Алёна, должна понять раз и навсегда: она выбрала. Не ты её предала. Она предала тебя, когда решила, что твоя жизнь, твой дом — это разменная монета для спасения её сынка. Запомни это. Каждый раз, когда будет жалко, вспоминай эту бумажку.
Она потыкала пальцем в распечатку о продаже.
После отъезда тёти Тани в квартире снова воцарилась тишина, но иного качества. Враги затаились. Алёна заметила, что мама перестала выходить на кухню, когда там кто-то есть. Сергей и Лена шептались в своей комнате, а Тимофей, обычно шумный, ходил по квартире притихший, пугливо озираясь.
Вечером, когда Алёна укладывала Катю, девочка обняла её за шею и спросила шёпотом:
—Мама, бабушка и дядя Серёжа теперь наши враги?
Алёна похолодела внутри.
—Почему ты так думаешь?
—Они так смотрят на папу. И на тебя. Как в мультике про пиратов. И бабушка мне сегодня конфетку не дала, сказала, что все конфеты дяде Серёже нужны, он много работает.
—Они не враги, — с трудом выдавила Алёна, гладя дочь по голове. — Они просто... очень заблудились. И мы пытаемся им помочь найти правильную дорогу. Но для этого им нужно уйти из нашего дома.
— Я хочу, чтобы они ушли, — честно призналась Катя. — Я хочу, чтобы у меня снова была моя комната.
Это детское,прямое желание было самым страшным приговором. Оно не оставляло места сомнениям.
Той ночью, когда Максим уже спал, Алёна встала и пошла на кухню пить воды. Проходя мимо гостиной, она увидела узкую полоску света под дверью. И услышала приглушённые голоса. Мамин, плачущий, и Сергея, раздражённый.
— ...что теперь делать-то? Они всё про долги знают!
—Молчи, мама. Ничего они не знают. Тётя Таня наговорила. Доказательств нет. Ты держись. Мы тут прописываемся, и всё. Они ничего не сделают.
—Я не могу... Я Алёну... она же...
—Она уже не твоя дочь, ты сама слышала! Она с ним! Думать надо о нас. О Тимке. Ты хочешь, чтобы внук по съёмным квартирам мыкался?
Алёна прислонилась к стене. В груди была пустота. Даже жалость ушла. Осталось только холодное понимание: её мать не жертва. Она — соучастница. Добровольная. И в их планах не было места ни для неё, ни для Кати. Была только эта квартира. Их квартира.
Она вернулась в спальню, легла рядом с Максимом и смотрела в потолок. Внутри созревала новая, твёрдая решимость. Больше не будет попыток договориться. Не будет уговоров. Теперь будет только чёткое, холодное следование плану. Они защищали не просто квадратные метры. Они защищали свою дочь от токсичной, разрушающей «любви». И в этой борьбе все средства были хороши.
Слова, подслушанные за дверью гостиной, стали последней каплей. На следующий день Алёна проснулась с ощущением не просто опустошённости, а какой-то новой, холодной ясности. Жалость, чувство вины, дочерний долг — всё это будто вымерзло за ночь, оставив после себя лишь твёрдый, промёрзлый грунт решимости.
Максим уже составил подробный план, расписанный по пунктам, как боевая операция. Первым делом они обменялись номерами телефонов с соседями сверху и сбоку, с которыми раньше лишь кивали в лифте. Алёна, преодолевая смущение, коротко объяснила ситуацию: «Извините за беспокойство, у нас сложная ситуация с родственниками, бывает шумно. Если что — дайте нам знать, мы будем реагировать». Соседи, пожилая пара и молодая женщина с ребёнком, отнеслись с пониманием, даже с сочувствием. Это стало первым маленьким шагом к созданию тыла.
Вечером того же дня, как по расписанию, из комнаты Сергея и Лены вновь донёсся громкий смех и звуки телевизора. Было десять тридцать. Максим не стал стучать и что-то просить. Он молча взял телефон, вышел на лестничную клетку и набрал номер полиции. Сообщил о нарушении общественного порядка и тишины в ночное время, назвал адрес. Его голос был ровным и спокойным.
Через двадцать минут раздался звонок домофона. Максим спустился вниз и впустил двух участковых. Их появление в квартире произвело эффект разорвавшейся бомбы. Сергей, открыв дверь в комнату в одних спортивных штанах, остолбенел. Лена с испуганным видом прикрывала халатом пижаму.
— Мы... мы ничего такого, — начал запинаться Сергей.
—Гражданин, вам известно о законе, запрещающем шум с одиннадцати вечера? — спросил старший из полицейских, вежливо, но строго.
—Так там ещё не одиннадцать! — оправдывался Сергей.
—Но факт нарушения покоя других жильцов налицо, — полицейский обвёл взглядом квартиру. — Вы здесь прописаны?
—Гости, — чётко ответил Максим. — Временно проживают.
Полицейские сделали Сергею устное предупреждение,зафиксировали звонок и ушли. После их ухода в квартире повисла гробовая тишина, но ненадолго.
Через полчаса дверь в гостиную распахнулась, и на пороге появилась Валентина Петровна. Её лицо было искажено гневом и унижением.
—Полицию на родную мать навели? — её голос дрожал. — Позорники. Что же вы, Алёна, наделали-то?
—Мы ничего не делали, мама, — устало ответила Алёна, не отрываясь от чашки чая. — У нас есть права, и мы ими пользуемся. Вам было сделано предупреждение. Если повторится — будет протокол. И штраф.
—Да будь он неладен, ваш штраф! Я мать! Я тебя жизнь родила!
—И ты же эту жизнь сейчас отравляешь, — тихо, но отчётливо произнесла Алёна, впервые глядя матери прямо в глаза, не отводя взгляда. — Каждый день. Сознательно.
Валентина Петровна отшатнулась, словно от удара. Она что-то хотела сказать, но слова застряли у неё в горле. Она лишь сжала губы, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на животный страх — страх потерять последний рычаг влияния. Она молча повернулась и ушла, затворив за собой дверь.
Но тишина после этого продолжалась недолго. Противник сменил тактику. Если раньше давление было шумовым и прямым, то теперь оно стало тихим, психологическим, и цель его изменилась.
На следующий день, когда Алёна вернулась с работы, Катя сидела в их спальне на кровати и тихо плакала.
—Что случилось, зайка? — бросилась к ней Алёна.
—Бабушка... бабушка сказала, что я плохая девочка, — всхлипывала Катя. — Что из-за меня все ссорятся. Что если бы меня не было, мама с папой пустили бы её жить к себе навсегда, и все были бы друзьями.
Внутри у Алёны всё перевернулось.Холодная ярость, острая и безжалостная, поднялась от самого сердца к горлу. Она взяла дочь за руки.
—Слушай меня внимательно, солнышко. Ты не виновата ни в чём. Виноваты взрослые, которые ведут себя плохо. Бабушка сказала неправду. Ты — самое лучшее, что есть у меня и у папы. И мы ни за что тебя не променяем. Ни на кого.
Она успокоила дочь, но сама горела от бешенства. Это был уже не просто конфликт. Это была война на уничтожение, где в ход шли самые грязные приёмы, и мишенью сделали ребёнка.
Вечером, когда Максим узнал об этом, его лицо стало каменным. Он взял диктофон, размером со спичечный коробок, и положил его в каршин карман пиджака.
—Хватит, — сказал он. — Сегодня всё заканчивается.
После ужина, который проходил в полном молчании, Максим попросил всех собраться в зале. В его тоне была неоспоримая команда. Даже Сергей, ворча, вышел из комнаты.
Максим стоял посреди комнаты, его руки были за спиной. Алёна сидела рядом, держа за руку Катю.
—Сегодня произошло недопустимое, — начал Максим, и его голос звучал металлически. — Кто-то из взрослых в этой квартире позволил себе сказать моей дочери, что она причина всех бед. Что если бы её не было, то всё было бы хорошо. Это правда? — Он перевёл взгляд на Валентину Петровну, затем на Сергея и Лену.
Лена опустила глаза. Сергей ехидно усмехнулся.
—Ребёнок, может, что-то не так понял...
—Ребёнок всё понял правильно, — отрезала Алёна. — И я теперь тоже всё понимаю. Вы перешли все границы. Вы травите моего ребёнка. В моём доме.
Валентина Петровна пыталась сделать обиженное лицо.
—Да я же не со зла... просто в сердцах...
—В сердцах вы признались в главном, — холодно сказал Максим. — Что наша дочь для вас — помеха. Значит, и мы с Алёной — помеха. Значит, ваша цель — не мирно сосуществовать, а выжить нас. Хорошо. Мы это приняли к сведению.
Он вынул из кармана диктофон и положил его на стол.
—С этого момента все наши разговоры будут записываться. Каждое ваше слово. Как доказательство. Завтра я подаю официальное заявление в органы опеки и попечительства о том, что вы, Валентина Петровна, а также вы, Сергей и Елена, создаёте психологически неблагоприятную, травмирующую обстановку для несовершеннолетнего ребёнка. Пусть специалисты придут и оценят условия, в которых вынуждена жить моя дочь. Пусть посмотрят, как вы все здесь помещаетесь.
Эффект был ошеломляющим. Лицо Валентины Петровны побелело.
—В опеку? Да ты что! Они же...
—Они же увидят, что ребёнок живёт в комнате, захваченной посторонними людьми, не имеет нормального места для занятий, подвергается психологическому давлению, — продолжил Максим. — И это может повлечь за собой далеко идущие последствия. Вплоть до ограничения вашего общения с внучкой. По решению суда.
— Это шантаж! — выкрикнул Сергей, но в его голосе уже не было прежней уверенности, только паника.
—Нет, — покачал головой Максим. — Это самозащита. Вы начали войну против нашей семьи. Вы использовали против нас всё: жалость, чувство долга, еду, шум. Теперь вы используете нашего ребёнка. У нас не осталось другого выбора, кроме как защищаться всеми доступными законными способами. Диктофон, полиция, опека, суд — всё это теперь на столе. Выбирайте. Или вы завтра же начинаете искать любое, даже самое дешёвое жильё для себя, и мы, как и обещали, помогаем с первым взносом. Или мы идём до конца. И тогда вы не только не получите эту квартиру, но и получите проблемы с законом и, очень вероятно, запрет на приближение к нашей дочери.
Он замолчал, дав своим словам проникнуть в сознание. В комнате было слышно, как тикают часы и как тяжко дышит Валентина Петровна.
Она смотрела на дочь. Алёна встретила её взгляд. И в этом взгляде не было ни мольбы, ни ожидания. Была только усталая, безоговорочная поддержка мужа. Поддержка человека, который принял окончательное решение.
Валентина Петровна обвела взглядом комнату, эту захваченную, но так и не ставшую своей территорию. Она посмотрела на Сергея — своего ненаглядного сына, который сейчас потупился, избегая её взгляда, и думал явно только о себе. Она посмотрела на Лену, которая уже шептала ему что-то на ухо, вероятно, уговаривая сдаться.
И тогда, кажется, до неё впервые дошла вся глубина пропасти, в которую она себя загнала. Она лишилась дома, денег, доверия дочери. И теперь её «спаситель», сын, был готов бросить её под колёса этой юридической машины, лишь бы самому не нести ответственность.
Её плечи опустились. Весь её боевой дух, всё упрямство разом вытекли из неё, оставив лишь пустую, сморщенную оболочку.
—Хорошо, — прошептала она так тихо, что это было едва слышно. — Ладно. Мы... мы посмотрим варианты.
Это была не капитуляция. Это было первое, вымученное признание поражения. Но Алёна не чувствовала радости. Только бесконечную, всепоглощающую усталость. Она понимала, что битва, возможно, и выиграна, но война ещё не окончена. А её мать, сидевшая сейчас с поникшей головой, уже никогда не будет для неё прежней. Что-то между ними сломалось окончательно и бесповоротно, и никакие переезды и прописки уже не смогли бы это починить.
Слово «ладно», сорвавшееся с губ Валентины Петровны, не принесло немедленного облегчения. Оно повисло в воздухе тяжёлым и неопределённым, как дым после пожара. Но оно запустило процесс, медленный и неуклонный.
На следующее утро Сергей и Лена впервые за всё время пребывания ушли из квартиры рано, сославшись на поиск вариантов для съёма. Косые взгляды и шёпот за спиной прекратились. Теперь в их поведении сквозила какая-то озабоченная деловитость, смешанная с плохо скрываемой обидой. Они больше не были захватчиками, уверенными в своей правоте. Они стали проигравшими, которые судорожно ищут пути к отступлению.
Валентина Петровна практически не выходила из гостиной. Она сидела на раскладном диване, смотрела в окно или телевизор с выключенным звуком. Когда Алёна заходила, чтобы предложить чай, мать молчала или отвечала односложно. Её гордая, властная осанка окончательно сломалась. Теперь это была просто пожилая, очень уставшая и глубоко несчастная женщина. И вид этого несчастья причинял Алёне острую, но теперь уже тихую боль, похожую на боль в давно онемевшей конечности, в которую снова начинает приливать кровь. Но это не было желанием всё вернуть. Это было сожаление о том, чего уже никогда не исправить.
Через три дня Сергей, избегая смотреть Максиму в глаза, сообщил, что они нашли комнату в соседнем районе. Старушке-хозяйке нужен был кто-то для помощи по дому, и она согласилась сдать комнату за символическую плату. «Помощь по дому» — это, как все понимали, означало уход за самой старушкой. Валентина Петровна молча кивнула, когда Сергей сообщил ей эту новость. В её глазах не было радости. Было лишь горькое понимание, что из хозяйки положения она превратилась в обузу, которую теперь приходится пристраивать с такими унизительными условиями.
Вечером накануне отъезда Алёна зашла в гостиную. Мать сидела на диване, её нехитрые вещи были сложены в два старых чемодана, стоявших у стены.
—Мама, — тихо сказала Алёна, останавливаясь в дверях. — Я положу тебе с собой лекарства, которые ты принимаешь. И деньги на первое время. Как договорились.
—Не надо, — глухо ответила Валентина Петровна, не оборачиваясь. — У Серёжи есть. Справимся.
—Возьми, — настаивала Алёна. — Пожалуйста. Хоть так.
Мать обернулась. Её глаза, обычно такие колючие, сейчас были просто потухшими.
—Хоть так? То есть откупиться? Чтобы совесть не мучила?
—Чтобы я знала, что ты не голодаешь, — честно сказала Алёна. — Совесть… она уже давно мучает меня не из-за этого. Она мучает меня из-за того, что мы с тобой стали чужими. А это уже не исправить ни деньгами, ни лекарствами.
Валентина Петровна снова отвернулась к окну. Её плечи слегка вздрогнули.
—Ты права. Не исправить. Ты выбрала свою семью. Я когда-то тоже выбрала. Свою. Только под своей семьёй я всегда понимала Серёжу. А ты… ты была просто… дочкой. Это моя вина. И моя расплата.
Она замолчала,и больше они не говорили.
Утром приехало такси. Молча, без лишних слов, Сергей и Лена вынесли свои сумки. Валентина Петровна, надев то самое пальто, в котором приехала месяц назад, медленно прошла к выходу. В дверях она остановилась и обвела взглядом прихожую, коридор, мельком заглянула в пустующую теперь комнату Кати. Её взгляд скользнул по лицам Алёны, Максима, притихшей Кати, державшейся за руку отца.
— Прощайте, — сказала она тихо и очень чётко. Не «до свидания». «Прощайте».
Она развернулась и вышла на лестничную площадку. Сергей, уже погрузивший вещи в багажник, ждал её внизу, у машины. Он даже не поднялся попрощаться. Лена и вовсе села в салон, не выглянув.
Дверь закрылась. В квартире воцарилась тишина. Но это была не та звенящая, враждебная тишина осады. Это была глубокая, пустая, почти оглушительная тишина после бури. Катя первой нарушила её.
—Они уехали навсегда?
—Да, солнышко, навсегда, — ответила Алёна, чувствуя, как по её щеке катится один-единственный, предательский горячий след.
—Ура! — радостно выкрикнула девочка и помчалась в свою комнату, чтобы наконец-то занять её целиком.
Максим обнял Алёну за плечи.
—Всё кончено.
—Нет, — покачала головой Алёна, прижимаясь лбом к его плечу. — Не кончено. Просто закончилась одна часть. Самая тяжёлая.
Они весь день приводили квартиру в порядок. Возвращали мебель на свои места. Вынесли на помойку забытую Сергеем пару носков и пустую коробку от конфет. С полки в зале Алёна сняла ту самую старую фоторамку с веснушчатым Серёжей и молодой мамой. Она подержала её в руках, а затем убрала в дальний шкаф, на верхнюю полку. На освободившееся место она вернула фотографию, где они с Максимом и Катей смеются на морском берегу. Их лица были беззаботными, какими уже давно не были.
Вечером, когда Катя наконец-то заснула в своей, чистой и тихой комнате, Алёна зашла в гостиную. Она села на диван, который снова стоял правильно, и огляделась. Всё было на своих местах. Но что-то изменилось навсегда. Воздух больше не был пропитан напряжением и скрытой угрозой. Но в нём витала лёгкая, едва уловимая печаль и чувство потери, которая не имела ничего общего с квадратными метрами.
Максим сел рядом.
—Завтра позвоню мастеру, — сказал он. — Пусть поменяет замки.
—Да, — кивнула Алёна. — Нужно поменять замки.
Она знала, что он имел в виду не только железный механизм в двери. Они меняли замки на своей жизни. Закрывали дверь для токсичности, манипуляций и той уродливой, собственнической любви, что маскируется под семейные узы. И оставляли лишь маленькую, крепкую щель для тех, кто действительно дорог. И эта дверь теперь будет охраняться не только новым замком, но и горьким, выстраданным опытом.
Она облокотилась на Максима, и они долго сидели так в тишине, слушая, как в своей комнате спокойно и ровно дышит их дочь. Война была окончена. Победителей в ней не было. Были только выжившие. И им теперь предстояло заново учиться жить в этом мире, где слово «семья» навсегда приобрело для них другой, более жёсткий и более честный смысл.