Елена Викторовна любила свои субботы. Это было время священного эгоизма, когда мир за окном мог рушиться, гореть или уходить под воду, но на её кухне царил порядок, пахло свежесваренным кофе «Жокей» (по акции в «Пятерочке» — грех не взять) и шкворчали оладьи. Ей было пятьдесят шесть, и она давно поняла главную истину мироздания: покой стоит дороже, чем любовь, карьера и уж тем более — мнение троюродной тетки из Саратова.
Но в эту конкретную субботу мироздание решило, что Елена Викторовна слишком расслабилась.
Звонок в дверь прозвучал не как приглашение к диалогу, а как сигнал воздушной тревоги. Настойчиво, с претензией. Елена Викторовна вытерла руки о полотенце с петухами, вздохнула и пошла открывать. На пороге стоял Пашка, её единственный сын, двадцати семи лет от роду, чья борода уже колосилась, а вот жизненная мудрость всё ещё находилась в стадии зачаточного зерна.
Рядом с Пашкой стояло Оно.
Девушка была закутана во что-то бежевое, бесформенное и многослойное, напоминающее капусту, решившую стать монахом-отшельником. Из-под капюшона на Елену Викторовну смотрели два огромных, водянистых глаза, полных вселенской скорби и немого укора всему мясному и глютеновому.
— Мам, знакомься, это Изольда, — торжественно объявил Пашка, втаскивая в коридор огромный чемодан на колесиках, который жалобно скрипнул по паркету. — Мы теперь будем жить у нас.
Фраза «у нас» резанула слух, как пенопласт по стеклу. Квартира, вообще-то, принадлежала Елене Викторовне, а Пашка был здесь прописан исключительно по доброте душевной и факту родства. Но уточнять этот момент с порога показалось невежливым.
— Здрасьте, — прошелестела Изольда. Голос у неё был такой тихий, будто она боялась спугнуть невидимых фей. — У вас тут аура… густая.
— Какая есть, — буркнула Елена Викторовна, отступая. — Проходите. Тапочки вон там, синие — для гостей.
— Ой, нет, что вы! — Изольда в ужасе отшатнулась от тапочек, как черт от ладана. — Резина блокирует восходящие потоки энергии от земли. Я буду босиком.
Елена Викторовна посмотрела на свой ламинат тридцатого класса прочности, который она намывала вчера с «Мистером Пропером», и мысленно перекрестилась.
— Ну, потоки так потоки. Чай будете? У меня оладьи.
— Оладьи? — Изольда поморщилась, словно ей предложили отведать цианида. — Там же белая смерть. Сахар. И глютен. Это клей для кишечника, вы знали?
— Зато для души — цемент, — парировала Елена Викторовна, направляясь на кухню. — Паша, мой руки. Изольда… ну, вы там, как говорится, заземляйтесь пока.
Так начался период, который Елена Викторовна про себя назвала «Эпохой Великого Просветления и Пустого Холодильника».
Первая неделя прошла под знаком реформ. Изольда, которая, как выяснилось, не работала («Я в поиске своего предназначения и сейчас прохожу марафон по раскрытию женской воронки»), решила, что квартира Елены Викторовны — это идеальный полигон для экспериментов.
Началось всё с мелочей. Исчезла соль. Обычная, поваренная, каменная, за 14 рублей пачка. Вместо неё на столе появилась баночка с розовыми кристаллами, которые стоили как крыло от самолета.
— Это гималайская, — пояснил Пашка, жуя пустую гречку. — Она, мам, полезная. В ней восемьдесят микроэлементов.
— Ага, и один макроэлемент — понты, — пробурчала Елена Викторовна, пытаясь посолить суп этим гламурным песком, который не хотел растворяться.
Потом из ванной пропали все полотенца. Вместо махровых, пушистых, которые Елена Викторовна любовно стирала с кондиционером «Альпийская свежесть», на крючках повисли какие-то серые тряпки, похожие на мешковину для картошки.
— Лён, — гордо сказала Изольда, выплывая из ванной в облаке пара. — Натуральное волокно. Махровые ткани накапливают негатив и бактерии. А лён скрабирует кожу.
— Изольда, деточка, — ласково сказала Елена Викторовна, — я в свои пятьдесят шесть хочу, чтобы меня вытирали, а не шкурили. Верни полотенца.
— Я их выкинула. Они нарушали цветовой баланс чакры Вишудха.
В тот вечер Елена Викторовна впервые выпила корвалол не для профилактики, а по делу. Полотенца, между прочим, были турецкие, подаренные коллективом бухгалтерии на юбилей.
Но самое страшное творилось на кухне. Изольда готовила. Точнее, она совершала акты кулинарного вандализма. Весь дом пропах чем-то сладковато-тухлым — то ли вареной капустой, то ли благовониями, которые она жгла круглосуточно, изгоняя «духов бедности».
— Паш, — спросила как-то вечером Елена Викторовна, застав сына за поеданием пророщенной пшеницы. Вид у него был, как у пленного немца под Сталинградом: глаза тоскливые, щеки впали. — Ты наелся?
— Ну… — Пашка скосил глаза в сторону комнаты, где Изольда пела мантры под запись поющих чаш. — Организм чистится, мам. Легкость такая…
— Легкость от того, что в тебе весу осталось пятьдесят кило с ботинками. Я котлет нажарила. Нормальных. Свинина-говядина, лучок, хлебушек в молоке. Спрятала в нижний ящик холодильника, в кастрюлю с надписью «Суп овощной». Она туда не заглянет.
Пашка чуть не заплакал. Он ел котлету руками, стоя у открытого холодильника, быстро, жадно, озираясь, как вор. Елена Викторовна смотрела на это и чувствовала, как в ней закипает та самая, исконно русская бабья ярость, которая в свое время останавливала коней и входила в горящие избы. Но сейчас изба была занята, а коня звали Изольда.
Финансовый вопрос встал ребром к концу месяца, когда пришла квитанция за коммуналку. Цифры в ней были такие, словно они не воду лили, а качали нефть прямо из крана.
— Паша, — Елена Викторовна положила листок на стол перед сыном. — Семь тысяч за воду. Семь! Мы раньше платили две. Вы что, там дельфинов разводите?
— Изольда любит принимать ванны с солью, — промямлил Паша, не отрываясь от телефона. — Это очищение, мам. Вода смывает информационный шум.
— Информационный шум смывает, а деньги из моего кошелька вымывает, — отрезала мать. — И свет. Вы жжете свет круглосуточно.
— Это не мы, это фитолампы для микрозелени! Изольда выращивает кресс-салат на подоконнике.
— Паша, пучок салата в магазине стоит пятьдесят рублей. А вы нажгли электричества на полторы тысячи. Это золотой салат выходит! Короче так. Ты работаешь, зарплату получаешь. С вас пять тысяч за коммуналку и десятка на продукты. Я больше не намерена кормить вашу духовность на свою пенсию и подработку.
Паша побледнел.
— Мам, ну у нас сейчас сложно… Изольда пока не может работать, у неё период трансформации. А я… я взял кредит. На курс.
— На какой курс? — Елена Викторовна почувствовала, как холодеют руки. — Ты машину хотел менять.
— Ну… Курс «Как стать миллионером через дыхание маткой». То есть, тьфу, «Дыхание Вселенной». Это для Изольды. Она станет коучем, будет зарабатывать миллионы, мам! Это инвестиция!
Елена Викторовна медленно села на табурет.
— Сколько?
— Сто пятьдесят тысяч.
— Паша, ты идиот? — спросила она спокойно, без крика. Просто констатировала медицинский факт.
— Ты не понимаешь! Ты живешь старыми установками! — взвился сын. — Поэтому у тебя и денег нет, что ты за каждую копейку трясешься! А надо отпускать энергию!
«Я тебе сейчас так отпущу энергию, что ты до первого этажа лететь будешь без лифта», — подумала Елена Викторовна, но вслух сказала:
— Хорошо. Инвестируйте. Но холодильник с завтрашнего дня — каждый сам за себя. И порошок стиральный тоже. Моя «токсичная химия» вам всё равно не подходит.
Война перешла в позиционную фазу. Полки в холодильнике были поделены. Верхняя — Елены Викторовны (масло, сыр, колбаса, нормальное молоко). Нижняя — молодых (авокадо по цене чугунного моста, какое-то миндальное «немолоко», вялая руккола и контейнеры с чем-то серым).
Елена Викторовна заметила, что её сыр начал исчезать. Сначала по кусочку, потом ломтиками. Масло тоже таяло подозрительно быстро, хотя Изольда заявляла, что животные жиры — это «зашлаковка сосудов».
— Паш, вы мой сыр брали? — спросила она как-то.
— Нет, мам, ты что! Изольда не ест молочку. У неё непереносимость лактозы на тонком плане.
«На тонком плане непереносимость, а на толстом бутерброде очень даже переносимость», — хмыкнула про себя Елена Викторовна.
Развязка наступила неожиданно. В среду Елена Викторовна вернулась с работы пораньше — у начальницы разболелась голова, и всех отпустили. Она тихо открыла дверь, мечтая о тишине и чашке чая.
В квартире стоял запах. Нет, не благовоний. Пахло жареным мясом. И чесноком.
Елена Викторовна на цыпочках прошла на кухню.
Картина была достойна кисти Репина «Не ждали». За столом сидела Изольда. Перед ней стояла сковородка. Её, Елены Викторовны, любимая чугунная сковородка. А в сковородке лежали остатки вчерашней домашней буженины, которую Елена Викторовна запекала для себя на неделю. Изольда, забыв про вилку, макала кусок батона (белого! глютенового!) в жирный сок и с упоением жевала.
Увидев «свекровь», просветленная дева поперхнулась. Глаза её округлились до размеров блюдец. Кусок буженины застрял где-то на пути к чакре Вишудха.
— Вкусно? — вежливо спросила Елена Викторовна, прислоняясь к косяку.
Изольда судорожно сглотнула.
— Это… это был срыв. Энергетический пробой. Мое тело потребовало заземления через низкие вибрации.
— Я смотрю, вибрации ушли где-то на полкило свинины, — Елена Викторовна подошла к столу. — И батон мой сожрала. И масло. А как же клей в кишечнике?
— Вы меня осуждаете! — вдруг взвизгнула Изольда, переходя в атаку. Лучшая защита — это нападение, даже у просветленных. — Вы специально готовите эту мертвечину, чтобы сбивать меня с пути! В этом доме невозможно духовно расти! Здесь стены давят! Здесь пахнет старостью и безнадегой!
Елена Викторовна посмотрела на неё. На эту девочку в бежевом балахоне, которая жила здесь месяц, не вымыла ни одной тарелки (потому что моющее средство вредное, а содой тереть лень), выкинула полотенца, вогнала Пашку в долги и теперь сидела с жирным ртом и орала про безнадегу.
— Знаешь что, милая, — голос Елены Викторовны стал тихим и твердым, как могильная плита. — Безнадега — это когда ты в двадцать пять лет сидишь на шее у парня и его матери, жрешь чужое мясо и рассуждаешь о высоких материях, не умея даже за собой унитаз ершиком почистить.
— Я творческая личность!
— Ты — обычная дармоедка, — припечатала Елена. — Значит так. Концерт окончен. Паша придет — передай ему, что лавочка закрыта. У вас два дня на сборы.
— Мы не съедем! Паша здесь прописан!
— Паша прописан. А ты — нет. И если через два дня тебя тут не будет, я вызову участкового. А Паша, если хочет, пусть остается. Но питаться будет по талонам. А за свет платить по счетчику. И кредит свой за «дыхание маткой» пусть сам гасит.
Изольда вскочила, опрокинув стул.
— Вы… вы энергетический вампир! Ведьма!
— Потомственная, — кивнула Елена Викторовна. — А теперь брысь из моей кухни. Мне ауру чистить надо. Хлоркой.
Вечером был скандал. Паша бегал по квартире, заламывал руки, кричал, что мать рушит его счастье, что Изольда — это его кармическая половина. Елена Викторовна сидела в кресле с вязанием и молча считала петли.
— Раз, два, накид… Паша, не ори, соседей разбудишь. Три, четыре… Чемодан помочь собрать или сами справитесь?
Они уехали в воскресенье утром. Изольда уходила гордо, с высоко поднятой головой, таща за собой пакет с фитолампой. Паша пыхтел с чемоданами, бросая на мать взгляды побитой собаки.
— Ты ещё пожалеешь, мам. Мы будем богаты и знамениты, а ты останешься тут одна со своими котлетами!
Дверь захлопнулась. Наступила тишина. Та самая, звенящая, благословенная тишина.
Елена Викторовна прошлась по квартире. Зашла в ванную. Пустых баночек из-под скрабов не было. Вернулись на место махровые полотенца (слава богу, запасные были в шкафу). На кухне исчез запах тухлой капусты.
Она открыла окно, впуская морозный воздух. Потом достала из шкафчика банку хорошего, настоящего кофе. Не «Жокей», а Lavazza, который берегла для особого случая. Сварила в турке. Аромат поплыл по квартире, изгоняя остатки «вибраций».
Села у окна, глядя, как Пашка грузит чемоданы в такси. Ей было немного жаль сына. Дурак он, конечно. Но это лечится. Жизнью лечится, ипотекой, съемными квартирами и пустым холодильником. Месяцок поживут на съемной, Изольда поймет, что ментальной энергией за аренду не заплатишь, и, глядишь, сбежит к кому-то с более прокачанными чакрами. А Пашка вернется. Похудевший, злой, но, может быть, чуть более умный.
Елена Викторовна отхлебнула кофе. Взяла телефон и написала подруге: «Танька, привет. Мои съехали. Приходи вечером, у меня наливка вишневая стоит и сериал не досмотрен. И колбасы купи, нормальной, докторской».
Она улыбнулась. Жизнь налаживалась. Покой, порядок и котлеты — вот три кита, на которых держится мир. И никакие Изольды этого не изменят.