Лакей нашёл герцога утром в малой гостиной. Тот сидел в кресле, не сняв плаща, и смотрел в одну точку. На камзоле темнело пятно — не то вино, не то кровь. Слуга хотел было спросить, но герцог поднял руку, и вопрос застрял в горле.
— Её светлость изволили справляться о вашем здоровье, — только и выдавил лакей.
— Передай, что я молился в часовне. Всю ночь молился.
Это была ложь. Но в доме Орлеанских к такой лжи давно привыкли.
Филипп Шарль, герцог Орлеанский, племянник самого Людовика Четырнадцатого, слыл человеком редких талантов. Он прекрасно рисовал, разбирался в химии, покровительствовал учёным и художникам. При дворе его считали умнейшим принцем крови. Жена, немецкая принцесса Франсуаза Мария, родила ему восьмерых детей. Днём он являл собой образец добродетели — посещал мессы, принимал просителей, обсуждал с министрами дела королевства.
Но стоило солнцу закатиться за шпили Парижа, герцог словно сбрасывал кожу.
Всё началось, пожалуй, ещё в юности. Мать Филиппа, Елизавета Шарлотта Пфальцская, женщина прямая и грубоватая, оставила после себя тысячи писем. В одном из них она жаловалась сестре: «Мой сын умён, но в нём есть что-то тёмное. Он будто ищет грязь, чтобы в неё окунуться».
Она не преувеличивала.
Первый скандал случился, когда Филиппу едва исполнилось двадцать. Его застали в компании, которую при дворе называли «итальянцами» — молодых людей, чьи вкусы считались противоестественными. Дядя-король был в ярости. Призвал племянника к себе, долго отчитывал. Филипп стоял, опустив голову, обещал исправиться.
— Ты позоришь нашу кровь, — процедил Людовик. — Женись. Заведи детей. И чтобы я больше не слышал об этом.
Филипп женился. Завёл детей. Но слышать об «этом» королю пришлось ещё не раз.
Герцогиня Франсуаза была дочерью фаворитки короля, госпожи де Монтеспан. Красивая, надменная, она с первого дня дала понять мужу, что их брак — лишь политическая сделка. Филиппа это устраивало. Он исполнял супружеский долг с регулярностью часового механизма, а в остальное время жил своей жизнью.
Какой именно — знали немногие.
В Париже, за церковью Сен-Рош, стоял неприметный дом с зелёными ставнями. Хозяйка, вдова Лефевр, принимала только избранных гостей. Плата была высока, но зато полная тайна гарантировалась. Герцог Орлеанский появлялся там дважды в неделю — всегда в простом плаще, без свиты, через заднюю дверь.
— Месье Филипп! — восклицала вдова, приседая в реверансе. — Ваша комната готова.
Что происходило в той комнате, знала только прислуга. А прислуга молчала — за болтовню вдова Лефевр платила кинжалом между рёбер.
Но слухи всё равно расползались.
Говорили, что герцог привозит с собой странные порошки и даёт их девицам. Что устраивает там алхимические опыты. Что вызывает духов и беседует с дьяволом. Правды в этих слухах было немного — Филипп действительно увлекался химией, но его опыты касались вполне земных материй. Однако ему нравилось, что его боятся. Страх давал власть. А власти ему не хватало — ведь дядя-король держал всех родственников на коротком поводке.
Однажды вдова Лефевр допустила ошибку. В заведении появилась новая девушка — Мадлен, дочь разорившегося торговца. Ей было шестнадцать, она ничего не знала о местных порядках. Когда герцог вошёл в комнату и снял маску, Мадлен ахнула.
— Вы... вы же...
— Тише, — оборвал он. — Здесь нет герцогов. Здесь есть только месье Филипп.
Но Мадлен не смогла молчать. Через неделю она рассказала подруге, подруга — своему любовнику, тот — приятелю... К концу месяца половина Парижа шепталась о ночных похождениях племянника короля.
Дошло до Версаля.
Людовик вызвал Филиппа снова. Но на этот раз не кричал — говорил тихо и страшно.
— Я мог бы сослать тебя в провинцию. Мог бы лишить содержания. Мог бы сделать так, что ты больше никогда не увидишь своих детей. Но я этого не сделаю. Знаешь почему?
Филипп молчал.
— Потому что ты мне нужен. Ты умён, и ты предан семье. Но если ты ещё раз... — король не договорил. Просто посмотрел.
Этого взгляда хватило.
После той аудиенции герцог стал осторожнее. Дом вдовы Лефевр пришлось оставить — слишком много глаз. Филипп нашёл другие места. Глухие переулки на окраинах, съёмные комнаты под чужим именем, закрытые клубы, куда пускали только по рекомендации. Его двойная жизнь продолжалась.
Жена делала вид, что ничего не замечает. Она сама давно имела любовников и не собиралась ссориться с мужем из-за таких пустяков. Дети росли, почти не видя отца. Старший сын, Луи, унаследовал отцовский ум, но не его пороки. Дочери одна за другой выходили замуж за принцев. Внешне семья Орлеанских выглядела безупречно.
Но внутри всё прогнило.
В тысяча семьсот одиннадцатом году умер наследник престола, великий дофин. Через год скончались его сын и внук. Людовик Четырнадцатый, похоронивший почти всю семью, сам угасал. Наследником остался пятилетний правнук. И тут при дворе вспомнили о химических опытах герцога Орлеанского.
— Отравитель! — шептались в коридорах Версаля. — Это он извёл королевскую семью! Он хочет захватить трон!
Филиппа едва не арестовали. Спасло его только то, что умирающий король не поверил в обвинения. Людовик знал племянника — тот был развратником, но не убийцей.
— Я назначаю тебя регентом, — произнёс король за несколько дней до смерти. — Правь, пока мой наследник не войдёт в возраст. И постарайся не опозорить нашу династию больше, чем уже опозорил.
Филипп склонил голову. В его глазах блеснуло что-то похожее на благодарность.
Регентство изменило всё. Теперь герцог был фактическим правителем Франции. Он мог делать что угодно — и он делал. Знаменитые «ужины регента» вошли в историю. Каждый вечер в Пале-Рояле собиралась компания избранных — несколько друзей, несколько дам сомнительной репутации, море шампанского. Что происходило за закрытыми дверями, официальные хроники не фиксировали. Но неофициальные описывали такое, от чего краснели даже видавшие виды придворные.
Дочь регента, Мария Луиза Элизабет, герцогиня Беррийская, унаследовала отцовские наклонности. Говорили, что она участвует в его оргиях. Говорили даже, что между отцом и дочерью есть связь, которой не должно быть. Правда это или клевета — установить невозможно. Но Мария Луиза умерла в двадцать четыре года, беременная неизвестно от кого. Филипп искренне горевал. Возможно, единственный раз в жизни.
А потом всё кончилось.
Второго декабря тысяча семьсот двадцать третьего года герцог Орлеанский сидел в своих покоях с очередной фавориткой. Вдруг он схватился за грудь и упал. Через несколько минут всё было кончено. Ему было сорок девять лет.
Жена, Франсуаза Мария, узнав о смерти мужа, не проронила ни слезинки. Она пережила его на двадцать шесть лет и никогда о нём не вспоминала.
Двор выдохнул с облегчением. Молодой Людовик Пятнадцатый, которому исполнилось тринадцать, принял власть в свои руки. Эпоха регентства закончилась, и о ней старались не говорить.
Но осталась память. И остались письма — сотни писем матери Филиппа, Елизаветы Шарлотты. Она пережила сына на семь лет и до конца не понимала, как её умный, талантливый мальчик превратился в то, чем стал.
«Он имел все добродетели, — писала она незадолго до смерти, — но не хотел ими пользоваться. Он предпочитал пороки. Почему? Я спрашиваю себя об этом каждый день. И не нахожу ответа».
Ответа нет и сегодня. Историки до сих пор спорят о Филиппе Орлеанском. Одни называют его талантливым правителем, который провёл важные реформы и спас Францию от банкротства. Другие — развратником, запятнавшим своё имя и свою эпоху. Правы, вероятно, и те и другие.
Он был человеком двух лиц. Днём — государственный муж, заботливый (по-своему) отец, покровитель искусств. Ночью — охотник за запретными удовольствиями, готовый ради них на что угодно. Эти два человека уживались в одном теле, и ни один из них не был притворщиком. Оба были настоящими.
Может быть, в этом и состояла его трагедия. Он так и не выбрал, кем хочет быть. И умер, не успев понять себя.
А дом вдовы Лефевр снесли в конце восемнадцатого века. На его месте построили доходный дом. Никто из жильцов не знал, какие тайны хранили эти камни. Да и какая разница? Тайны, как и люди, умирают. Остаются только истории. И вот эту историю вы только что прочли.