Письмо пришло в четверг, под вечер. Горничная Дуняша принесла его на серебряном подносе, как полагалось в приличных домах. Александра Михайловна Корсакова отложила вышивание и взяла конверт двумя пальцами, будто он мог обжечь. Почерк был незнакомый, размашистый, с завитушками — так писали женщины определённого сорта.
«Ваш супруг снимает для меня квартиру на Литейном. Каждый вторник и пятницу он приходит ко мне в семь вечера. Если желаете убедиться — приезжайте сегодня».
Подписи не было. Александра перечитала записку трижды, потом аккуратно сложила и спрятала в карман домашнего платья. Руки не дрожали. Она давно подозревала неладное — муж стал слишком часто «задерживаться по делам», от него порой пахло чужими духами, а счета из ювелирных лавок приходили на такие суммы, которые никак не объяснялись подарками законной супруге.
Александра Михайловна была женщиной особенной. Дочь обедневшего князя, она в семнадцать лет вышла за Николая Петровича Корсакова — человека незнатного, но богатого. Отец её рано умер, оставив долги и пустой особняк на Мойке. Матушка, убитая горем, угасла следом. И юная княжна осталась одна, без средств, без покровителей, с единственным приданым — гордостью и умом.
Корсаков показался ей спасением. Он был старше на восемнадцать лет, некрасив, грузен, но смотрел на неё с таким обожанием, что Александра решилась. Что ж, любви не было — зато было уважение. Первые годы они прожили мирно. Николай Петрович обожал молодую жену, баловал подарками, возил по Европе. Она родила ему двух дочерей и считала, что исполнила свой долг.
Но счастье, как водится, оказалось непрочным.
Перемены начались три года назад, когда Корсаков вложил деньги в строительство доходных домов на Васильевском острове. Дела пошли хорошо, капитал вырос вдвое. Николай Петрович почувствовал себя важной персоной, стал бывать в модных ресторанах, завёл знакомства среди театральной публики. Там-то, видимо, и повстречал свою зазнобу.
Александра Михайловна в тот вечер никуда не поехала. Зачем? Унижаться, подсматривая за неверным мужем? Нет, это было не в её характере. Вместо этого она вызвала к себе Семёна — старого слугу, который служил ещё её покойному отцу. Семён был предан госпоже до гроба и умел хранить тайны.
«Узнай мне всё про квартиру на Литейном», — сказала она. — «Кто там живёт, на чьи деньги, откуда эта женщина появилась».
Через неделю Семён положил перед хозяйкой толстую папку. Оказалось, разлучницу звали Натальей Львовной Черновой. Бывшая актриса императорских театров, уволенная три года назад «за дурное поведение». Замужем никогда не была, жила на содержании у богатых поклонников. Корсаков стал её покровителем полтора года назад. За это время он снял ей квартиру, нанял прислугу, оплачивал портних, модисток и ювелиров.
Александра Михайловна листала бумаги с каменным лицом. Расписки, счета, копии писем — Семён постарался на славу. Отдельной строкой шли долги самой Черновой: та, оказывается, имела страсть к картам и за последний год проиграла сумму, равную годовому содержанию небольшого имения. Покрывать эти долги ей было нечем — всё, что давал Корсаков, уходило на наряды и побрякушки.
«Вот оно», — подумала Александра. — «Вот её слабое место».
Она не устраивала сцен, не плакала, не упрекала мужа. Корсаков, возвращаясь поздно вечером с запахом чужих духов на воротнике, находил супругу за чтением или рукоделием. Она была ровна, приветлива, спрашивала о делах. Николай Петрович, видимо, принял это за равнодушие или глупость — и совсем потерял осторожность.
Месяц Александра Михайловна готовилась. Она написала несколько писем, посетила двух адвокатов и одного банкира. Навестила старых знакомых матери — тех, что ещё помнили князя Белозёрского и его несчастную дочь. Связи в высшем свете никуда не делись, просто она никогда ими не пользовалась. Теперь пришло время.
Первый удар она нанесла в декабре. На благотворительном балу, который устраивала графиня Орлова-Чесменская, Александра появилась в новом платье от лучшей петербургской портнихи. Рядом с ней были дочери — шестнадцатилетняя Ольга и четырнадцатилетняя Мария, обе очаровательные, обе на выданье. Корсакова на балу не было — он «уехал по делам» в Москву. На самом деле, как знала Александра, он увёз свою Наталью кататься на санях в Павловск.
На балу Александра Михайловна не танцевала — ещё бы, замужняя дама с дочерьми! — но разговаривала много и охотно. Со старой графиней Паниной, с княгиней Волконской, с женой министра финансов. Слово за слово, разговор зашёл о модных нынче актрисах. И Александра, будто невзначай, обронила:
«А знаете ли вы, что эта Чернова — та самая, которую выгнали из театра за скандал с женатым чиновником? Говорят, теперь она промышляет по-другому. Живёт в квартире на Литейном, которую ей снял какой-то купец. И карточные долги у неё такие, что никакой купец не покроет...»
Через неделю о Черновой говорил весь Петербург. В гостиных передавали пикантные подробности, смаковали детали. Репутация актрисы, и без того небезупречная, была уничтожена окончательно. Теперь ни один уважающий себя человек не принял бы её в приличном доме.
Но это было только начало.
В январе Александра Михайловна нанесла второй удар. Через подставное лицо она скупила все долговые расписки Черновой — а их набралось на двенадцать тысяч рублей. Сумма чудовищная по тем временам. Актриса, привыкшая жить на широкую ногу, даже не подозревала, что её кредиторы продали долги одному человеку. И что этот человек — жена её покровителя.
В феврале расписки были предъявлены к оплате. Все сразу, через судебного пристава. Чернова металась как загнанная лошадь: ей дали неделю сроку. Она бросилась к Корсакову — тот, узнав о размере долга, пришёл в ужас. Двенадцать тысяч! Да ещё и огласка через суд! Он дал ей три тысячи — всё, что мог достать, не продавая имущество, — и посоветовал уехать из города, пока дело не уляжется.
Чернова не уехала. Она попыталась найти нового покровителя, но тщетно — после зимних слухов ни один серьёзный человек не хотел с ней связываться. Она заложила драгоценности, продала меха, но и этого не хватило. Долг рос, пени набегали.
В марте квартиру на Литейном описали судебные приставы. Чернову выселили. Она переехала в дешёвые меблированные комнаты на окраине города, где прожила ещё несколько месяцев, постепенно продавая последние вещи. К лету от неё отвернулись даже бывшие подруги по театру.
Корсаков, узнав о катастрофе своей любовницы, пытался помочь — но тут вмешалась Александра Михайловна. Однажды вечером она позвала мужа в кабинет и положила перед ним папку.
«Это твоя переписка с госпожой Черновой», — сказала она спокойно. — «И счета, которые ты оплачивал. Если хочешь, я отдам эти бумаги твоим компаньонам по строительству. Думаю, им будет интересно узнать, на что уходят деньги их товарища».
Корсаков побледнел. Его компаньоны — люди старой закалки, семейные, строгих правил — не простили бы ему такого.
«Чего ты хочешь?» — спросил он хрипло.
«Немногого. Ты больше никогда не увидишься с этой женщиной. Ты переведёшь на моё имя доходные дома на Васильевском и дачу в Павловске — это в любом случае должно было достаться дочерям. И ты будешь вести себя как подобает порядочному человеку».
Он согласился. А что ему оставалось?
О дальнейшей судьбе Черновой Александра Михайловна узнала случайно, через несколько лет. Бывшая актриса уехала в провинцию, вышла замуж за мелкого чиновника и тихо доживала свой век в каком-то уездном городке. Говорили, что она сильно подурнела и располнела, что муж её бьёт и что она каждый день ходит в церковь замаливать грехи молодости.
Александра Михайловна выслушала эту историю с непроницаемым лицом. Потом налила себе чаю и продолжила просматривать газету. На душе у неё было пусто и холодно.
Корсаков умер в тысяча восемьсот девяносто втором году от удара. Александра Михайловна пережила его на двадцать три года. Она успела выдать замуж обеих дочерей, понянчить внуков, пережить революцию и эмиграцию. В Париже, куда семья бежала в двадцатом году, она жила тихо, снимала маленькую квартирку на левом берегу Сены и давала уроки русского языка французским барышням.
Однажды внучка спросила её: жалела ли она когда-нибудь о своей мести? Александра Михайловна долго молчала, глядя в окно на серое парижское небо.
«Жалела», — ответила она наконец. — «Не о том, что сделала. О том, что пришлось. Эта женщина отняла у меня не мужа — его у меня никогда и не было. Она отняла у меня покой. Веру в то, что можно жить честно и получать по заслугам. После неё я стала другой — жёсткой, расчётливой, холодной. Такой, какой никогда не хотела быть».
Внучка молчала, не зная, что сказать.
«Впрочем», — добавила Александра Михайловна, и в уголках её губ мелькнуло что-то похожее на улыбку, — «она-то получила по заслугам. В этом я совершенно уверена».
Она дожила до девяноста трёх лет и умерла во сне, в своей парижской квартирке, под звуки дождя за окном. На её похороны пришли три десятка человек — бывшие ученицы, эмигранты из России, соседи по дому. Все говорили, что мадам Корсакова была удивительной женщиной: сильной, гордой, справедливой.
Никто из них не знал её настоящей истории.