— Пошла вон! — визгливый голос тети Нины резанул по ушам больнее, чем звук бормашины. — Видеть тебя не могу! И кашу твою проклятую забери! Отравить меня хочешь?!
Я стояла в дверях комнаты, держа поднос с овсянкой и лекарствами. Руки у меня не дрожали. За три года я привыкла.
Тетя Нина, Нина Сергеевна, была женщиной "с характером". Это мягко сказано. Она была тираном в юбке, бывшим завучем школы, которая привыкла, что все ходят по струнке.
— Нина Сергеевна, — спокойно сказала я. — Каша свежая, на молоке, как вы любите. Таблетки пить пора. Давление...
— Плевать мне на давление! — она швырнула в меня подушкой. Подушка (тяжелая, перьевая) не долетела, шлепнулась на ковер. — Я сказала — убирайся! И совсем убирайся! Из квартиры! Я передумала!
Я поставила поднос на комод.
— Что значит "передумала"?
— А то и значит! — она победно усмехнулась, обнажая вставные зубы. — Надоела ты мне. Скучная. И готовишь невкусно. И вообще... У меня радость! Виталик вернулся!
Из кухни вышел Виталик. Внучатый племянник. Сын ее покойной сестры. Двадцать лет, наглый взгляд, татуировка на шее. Он жевал яблоко.
— Привет, теть Оль, — сказал он с ухмылкой. — Ну че, слышала бабулю? Собирай манатки. Смена караула.
— Виталик теперь за мной ухаживать будет! — просияла Нина Сергеевна. — Он родная кровь! Он меня любит! А ты... ты чужая. Тебе только квартира моя нужна. Я решила: квартиру Виталику отпишу. А ты — свободна. Спасибо за службу, вот тебе сто рублей на проезд.
Она реально потянулась к тумбочке и кинула в меня мятую сотню.
Бумажка спланировала на пол.
Три года.
Три года назад Нина Сергеевна слегла с переломом шейки бедра. Родни у нее — только мой муж, Леша (племянник) и этот вот Виталик (внучатый).
Леша сразу сказал: "Я пас, я с ней не выдержу и дня".
Виталик тогда, три года назад, сказал проще: "Вы че, в натуре? Говно за бабкой выносить? Ищите дураков". И свалил в армию (или скрываться от нее, история умалчивает).
А я... А у нас с Лешей была "однушка" в ипотеку и двое детей. Теснота жуткая.
И Нина Сергеевна предложила сделку: "Оля, досмотри меня. Квартира — трешка в центре — твоя будет. Я одинокая, мне помощь нужна".
Я согласилась. Не из большой любви (любить Нину Сергеевну было невозможно), а ради детей. Ради будущего.
Я мыла её, кормила, терпела капризы, слушала лекции о том, какая я неумеха. Я сделала в этой квартире ремонт на наши с Лешей деньги (поменяла трубы, окна, сантехнику), потому что жить в "бомжатнике", в который она превратила жилье, было невозможно.
Я стала ей сиделкой, поваром и психологом.
И вот теперь — Виталик.
Который вернулся (видимо, деньги кончились) и, узнав, что бабка "упакована" (ремонт-то сделан!), решил подсуетиться.
— Нина Сергеевна, — сказала я очень тихо. — Вы серьезно? Выгоняете меня?
— Серьезно! — отрезала она. — Виталик, проводи даму. Ключи забери.
Виталик сделал шаг ко мне.
— Слышь, теть. Давай без сцен. Вали по-хорошему. Хата наша.
Он потянулся к моему карману, где лежали ключи.
Я перехватила его руку.
Я, может, и выгляжу как замученная домохозяйка, но у меня черный пояс по терпению. И красный диплом юриста (который я, правда, положила на полку ради семьи, но знания-то не пропьешь).
— Руки убери, — сказала я.
Виталик опешил.
— Ты че, борзая?
— Я — собственница, — сказала я.
Тишина.
Нина Сергеевна выронила трость. Виталик подавился яблоком.
— Чего?.. — прохрипела старуха. — Какая собственница? Ты... ты бредишь? Квартира моя! Я завещание еще не писала! Я только обещала!
— Вот именно, Нина Сергеевна. Вы обещали. А я — не дура.
Я достала из сумочки (я всегда носила её с собой, привычка) документ в синей папке.
— Помните, три года назад? Когда вы лежали в больнице и умоляли меня не сдавать вас в дом престарелых? Вы тогда были готовы на все. И мы с вами подписали не завещание. И не дарственную.
Я открыла папку.
— Договор пожизненного содержания с иждивением. Статья 601 Гражданского кодекса РФ.
— Ну и что?! — визгнула она. — Бумажка! Я её разорву! Я суд подам! Я расторгну!
— Попробуйте, — я улыбнулась. — По закону, получатель ренты (это вы) может расторгнуть договор только в случае существенного нарушения плательщиком ренты (это я) своих обязательств.
Я начала загибать пальцы:
— Первое. Питание. Я вас кормила? Кормила. Чеки на продукты за три года — вот, в отдельной папке. Меню, согласованное с врачом — вот. Вы даже поправились на пять кило.
— Второе. Лекарства. Все куплено по рецептам. Чеки, назначения — всё есть.
— Третье. Уход. Вы чистая, пролежней нет, в квартире чистота. Соседи подтвердят. Врач участковый подтвердит.
— Четвертое. Рента. Я ежемесячно переводила вам на карту пять тысяч рублей "на личные нужды", как прописано в договоре. Выписки из банка — вот.
Я захлопнула папку.
— Я свои обязательства выполняла безупречно. И, кстати, право собственности на квартиру перешло ко мне в момент регистрации договора в Росреестре. Три года назад. Вы здесь живете на праве пожизненного проживания. Но собственник — Я.
— Не может быть... — прошептала она, сползая в кресле. — Ты... ты меня обманула! Ты сказала, это просто формальность!
— Я вам читала договор вслух. Нотариус вам его читал и разъяснял. Вы были в здравом уме. Вы сами сказали: "Подписываю, лишь бы не в богодельню".
Я повернулась к Виталику.
— А теперь ты, "родная кровь". Ты находишься в моем жилье. Без моего согласия. У тебя есть пять минут, чтобы покинуть помещение.
— Да пошла ты! — вызверился он. — Бабка меня пригласила! Она здесь прописана! Имеет право гостей водить!
— Имеет, — кивнула я. — До 23:00. А сейчас... — я посмотрела на часы, — 14:00. Хорошо. Сиди.
Я достала телефон.
— Алло, Леша? Приезжай. Тут гости. Да, Виталик. Угрожает мне физической расправой. Ага. И полицию вызови. Скажи, посторонний в квартире, ведет себя агрессивно.
Виталик побледнел. С полицией у него были, видимо, свои счеты.
— Ладно... ладно, — он поднял руки. — Психованная. Ба, я пошел. Ты это... сама тут разбирайся. Короче, хата уплыла, я так понял. Ловить нечего.
— Виталик! — взвыла Нина Сергеевна. — Не бросай меня! Внучек!
— Да на фига ты мне сдалась без хаты? — честно ответил "любимый внук". — Пенсия у тебя копеечная, а характер — ... Оревуар.
Он схватил со стола вазочку с дорогими конфетами (которые я купила старухе) и был таков.
Дверь хлопнула.
Мы остались одни.
Нина Сергеевна сидела, сжавшись в комок. Она казалась вдруг очень маленькой и старой. Вся спесь слетела.
— Ты меня выгонишь? — скрипучим голосом спросила она. — В дом престарелых сдашь?
Я посмотрела на неё. На эту злую, несчастную женщину, которую только что предал тот, кого она боготворила. И которую я, "чужая", мыла и кормила три года.
Жалость? Нет. Скорее, профессионализм.
— Нет, Нина Сергеевна. Договор есть договор. Я его соблюдаю. Вы останетесь здесь. Я буду приходить, кормить, убирать.
— Правда?
— Правда. Но с одним условием.
— С каким? — она подняла на меня испуганные глаза.
— Вы больше никогда не смеете повышать на меня голос. И швыряться предметами. Иначе я найму вам сиделку. Самую дешевую, из агентства. Угрюмую тетку, которая будет делать все молча и строго по часам. И которая не будет варить вам кашу на молоке, а будет заваривать "Доширак". Денег, прописанных в договоре на содержание, на "элитный уход" не хватит. Я доплачивала из своих.
— Не надо сиделку! — испугалась она. — Я... я буду хорошо себя вести. Оля. Прости меня. Старую дуру.
Она заплакала. Впервые за три года я видела её слезы.
Я подала ей стакан воды.
— Пейте таблетки, Нина Сергеевна. И давайте обедать. Каша остывает.
Виталик больше не появлялся. Говорят, его снова ищут — то ли военкомат, то ли кредиторы.
Нина Сергеевна прожила еще четыре года. Характер у нее, конечно, не стал сахарным, но кричать она перестала. И даже иногда говорила "спасибо".
Когда она умерла, мы с Лешей и детьми переехали в эту квартиру. Сделали перестановку. Детям досталась большая светлая комната.
Я иногда вспоминаю тот день. И думаю: как хорошо, что я тогда, в самом начале, не поверила "честному слову" и "завещанию", а настояла на договоре ренты.
Документы не предают. В отличие от людей.