(рассказ)
– Мать, – спросил отец, – когда пойдем?
– Не знаю, - ответила та, – надо подумать.
– В шесть начнут, а нам еще идти до Заречки, считай, сорок минут, а с ним, – и он кивнул на меня, – два часа. В голосе его послышалось раздражение.
– Ну и чего я тебе сделаю, – визгливо ответила та, – да, бабушка умерла, доберёмся как-нибудь на салазках, закутаем в шаль и довезём, по дороге к Нади зайдем, нам по пути.
– Да, считай по середине, – голос у отца стал более мягким, и он погладил меня по голове.
– Хороший мой, – и вцепившись в мои вихры, потянув их на себя.
Я заплакал не столько от боли, сколько от страха.
Я побаивался его, нет, он меня не бил, а только рассказывал, как его лупили.
Конечно, бил иногда, но по разочку, только для острастки. Снимал с себя ремень кожаный и бил пряжкой. Нет, ни разу не попадал, говорю же, порол для остраски, а по-настоящему никогда не бил,
как Сашку пороли до синявы.
Но от этого я еще хуже стал бояться, уж лучше бы порол, хоть знал бы, что это такое.
– Тогда надо пораньше выходить, - сказал он и сразу засуетился.
– Да я вообще не хотела к Косте идти, сам настоял, – мама тоже стала собираться.
– Друзья вы с ним, – продолжала она.
– А к Нади, и Танька приехала, и Толя придёт, там тоже гуляют.
– А почему мы постоянно по твоей родне ходим, - возмутился отец.
– Ладно, так даже лучше, и к Нади зайдем и у Кости посидим, а там и вся ночь впереди, лишь бы этого не потерять, – и он толкнул меня в плечо к матери.
– Давай, собирай его, укутывай да посильней, двадцать четыре градуса в ночь будет, по радио обещали.
– Так это по Москве, - отмахнулась мать, - я выходила, там не так уж и холодно.
И меня, укутанного в шаль, как большую куклу, вытащили во двор и уложили на салазки, без спинок. Над головой горела луна, снег скрипел под ногами, где-то вдалеке слышался собачий лай и отдалённый вой волка.
– Лишь бы на поворотах не вывалился, – сказал отец возбуждённым голосом и потянул за веревку –салазки дёрнулись, и поперли.
Мне казалось, что мы несемся куда-то в пустоту под страшный скрип смерзжегося снега, напоминающего звук режущегося стекла.
Я мог смотреть только вверх и вообще не понимал, где нахожусь, раскачиваясь из стороны в сторону, разглядывать мир, в узкую полоску света, оставленную лишь для того, чтобы не задохнуться, было неудобно.
– Иди быстрей, и не бойся, я сзади пойду, не потеряем, – подбадривала она его.
Тут ноги у меня задрались вверх, голова оказалась ниже их, и туловище, само по себе, поехало вниз.
Мама схватила меня за плечи и придержала.
– Давай, давай тащи, - слышалось мне, - сейчас через железную дорогу переберёмся, а там по накатанной колее пойдём.
Вскорее санки стало болтать из стороны в сторону ещё сильнее, отец шел быстро. Держатся за края салазок получалось с трудом, я был сильно накутан, а на руках, окромя варежек на резинке, были еще и меховые рукавицы.
– Лишь бы машина не поехала, – говорила мама настороженным голосом, оглядываясь назад.
– Да какая тебе машина в новогоднюю ночь, где ты на Новый год машин-то видела?
– А если поедет, мало ли дураков пьяных бывает.
– Ну и поедет, уберём салазки в снег, делов-то, чё ты все пялишься назад– поедет, фарами осветит, да и мотор услышим.
И я тоже начинаю бояться, мне кажется – что сзади приближается грузовая машина. Один раз такое уже было, когда мама меня везла утром в детский садик.
Она, тогда, еле успела меня из-под грузовика вытащить. Когда шофёр, раздраженный, что ему не уступают дорогу, при приближении к нам, нажал на газ посильнее. Нас обдало, мёрзлой жижей из под колёс, с головы до ног.
Продолжение следует.