Дождь стучал в единственное окно моей съёмной однушки, где-то на окраине города. Я сидела на табуретке перед гладильной доской, пытаясь вывести складку на дешёвой блузке, которую нужно было надеть завтра на разговор о работе. В этот момент зазвонил домофон. Я вздрогнула — меня никто не навещал.
Голос в трубке был знакомым, но неожиданным.
— Сестрёнка, это я. Впусти.
Максим. Мой старший брат. Мы не виделись почти год. Последний раз говорили по телефону полгода назад, когда он поздравил меня с днём рождения коротким сообщением в вотсапе.
Я нажала кнопку, что-то шевельнулось — смесь старой привязанности и смутной тревоги. Через пять минут он стоял на пороге, пахнущий дорогим парфюмом и осенней сыростью. Он выглядел хорошо — дорогое пальто, новые ботинки, лицо чуть полнее, чем раньше. Он оглядел мою каморку в тридцать метров, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на брезгливость, но он мгновенно это погасил улыбкой.
— Привет, Ань. Живёшь… аскетично.
— Привет, Макс. Что случилось?
— Да ничего не случилось. Соскучился по сестре, — он снял пальто, аккуратно повесил его на единственный свободный крючок и сел на краешек дивана, который служил мне и кроватью, и гостевым местом. — Как ты? Работу нашла?
— Ищу. Завтра иду на интервью в колл-центр.
— В колл-центр? — он скривился. — Ну, ладно, сойдёт сначала:.
Он потянулся за портфелем, который принёс с собой. Чёрная кожа, дорогая фурнитура. Я помнила, как мы вместе выбирали ему первый портфель в девятом классе, скопив деньги с моих завтраков. Тот был из кожзама, но Максим носил его с такой гордостью.
— Слушай, Ань, у меня к тебе дело. Важное, — он сказал это легко, будто речь шла о том, чтобы передать соль через стол. Он вынул из портфеля папку, развернул её на моей застеленной клеёнкой тахте. — Мне нужна твоя подпись.
Я подошла ближе. На первом листе крупными буквами было напечатано: «ДОГОВОР КУПЛИ-ПРОДАЖИ ДОЛЕЙ В ПРАВЕ ОБЩЕЙ ДОЛЕВОЙ СОБСТВЕННОСТИ». Ниже — наш адрес. Папина квартира. Точнее, теперь наша — его и моя, пополам. Мама умерла давно, папа — три года назад. Квартира в старом, но добротном доме в центре. Наша последняя общая точка на карте.
Я молча подняла глаза на брата.
— Объясни.
— Всё просто, — он откашлялся, начал быстро говорить, не глядя на меня. — У меня сейчас отличная шанс. Бизнес-партнёр предлагает вложиться в новый проект — мини-отель под Питером. Дело верное, окупаемость под сто процентов. Но нужны свободные деньги. Квартиру целиком продать — долго, морока с поиском покупателя. А вот мою долю я уже нашёл. Покупатель — один знакомый. Он хочет сразу половину. Готов заплатить хорошие деньги, выше рынка. Мне — деньги в бизнес. Тебе — твоя доля остаётся при тебе, ты просто подписываешь согласие на продажу моей части. Ничего для тебя не меняется. Ну, кроме соседа, конечно.
Он говорил гладко, убедительно, умел. Я смотрела на бумагу. На пустую строчку, где должна была быть моя подпись. А потом на цифру в графе «цена». Она была внушительной. Но даже мне, далёкой от рынка недвижимости, было ясно — это цена ниже рыночной. На хорошую машину ниже.
— Почему так дёшево? — спросила я тихо.
— Дёшево? — он фыркнул. — Ань, ты в курсе, сколько сейчас стоят доли? Их вообще никто не берёт! Это же не целая квартира! Мне этот покупатель — как манна небесная. И цена, поверь, очень даже приличная. Ты просто не в теме.
Он достал дорогую шариковую ручку, протянул мне.
— Давай, подпиши. Я всё уже проверил. Юрист мой составлял. Всё чисто.
— А кто покупатель?
— Я же сказал — знакомый. Тебе какая разница? Главное — у тебя твои полквартиры остаются. Подписывай, а то мне ещё сегодня к нему ехать, деньги получать.
Я взяла ручку. Она была холодной и тяжёлой. Я посмотрела на брата. На его взволнованное, ожидающее лицо. И вдруг я увидела не успешного бизнесмена, а десятилетнего Максима, который отдавал мне последнюю конфету, потому что у меня болел зуб. И шестнадцатилетнего, который дрался с тремя пацанами, обозвавшими меня «синим чулком». Мы были командой. После смерти родителей — особенно.
— Макс… — начала я. — А если я не подпишу?
Его лицо изменилось мгновенно. Мягкость сползла, как маска. Осталось напряжённое, холодное раздражение.
— Точнее как? Ты что, мне не доверяешь? Я что, тебе не брат? Я же для тебя всё! Кто тебе после папы помогал? Кто за тебя в институте платил, когда у тебя стипендия была мизерная? А?
— Ты не платил, — тихо сказала я. — Ты давал мне в долг. И я тебе всё вернула. Каждый рубль. Работая по вечерам.
— Ну и что? Я мог и не давать! — он повысил голос. — А теперь, когда мне самому нужна помощь, ты везешься? Из-за какой-то бумажки? Это же просто формальность!
Я опустила ручку на стол. Звук был негромким, но в тишине комнаты он прозвучал как выстрел.
— Я не могу подписать это сейчас. Мне нужно подумать. Показать кому-нибудь.
— Кому? — он вскочил. — Каким-то своим друзьям-неудачникам? Они в жизни таких бумаг не видели! Анна, да очнись! Я тебе брат! Я тебя никогда не подводил!
Но он подвёл. Один раз. Самый важный. И этот раз висел между нами невысказанным призраком.
Нашей мамы не стало, когда мне было четырнадцать, Максиму — восемнадцать. Он только поступил в институт. Папа, всегда тихий и замкнутый, ушёл в себя с головой. Максим стал главой семьи. Он подрабатывал, приносил деньги, следил за моими уроками, гонял от нашего подъезда подозрительную компанию. Я его боготворила. Он был моим героем, моей скалой.
Потом он встретил Иру. Яркую, громкую, с претензиями. С ней он из заботливого брата превратился в человека, который вечно куда-то спешит, которому вечно некогда. Он женился, они сняли квартиру. Папа помогал деньгами. Потом у них родился сын, мой племянник Стёпа. Я носила его на руках, покупала ему игрушки на свою первую зарплату. Казалось, мы просто стали взрослее, у каждого своя жизнь, но связь осталась.
Папа умер скоропостижно, от инфаркта. Мы стояли у его постели в больнице вдвоём, держались за руки. В завещании он оставил нам квартиру пополам. «Чтобы всегда был общий дом», — сказал нотариус. Максим тогда обнял меня.
— Всё, сестрёнка. Теперь только друг на друга. Ничего не продаём. Это наша крепость.
Я ему верила. Я верила ему всегда.
Первая трещина появилась через полгода. Максим подошёл ко мне после поминок по папе (сорок дней).
— Ань, слушай, у меня тут небольшие временные трудности с бизнесом. Нужно немного денег раскрутить. Не могла бы ты… ну, оформить кредит под залог твоей доли? Чисто формально. Я через три месяца всё закрою, проценты покрою.
Я испугалась. Кредиты, залоги — это было не в моих правилах. Но он смотрел на меня такими уставшими, потерянными глазами. Он говорил про семью, про Иру, которая грозится уйти, про маленького Стёпу. Я согласилась. Мы пошли к нотариусу, оформили договор залога. Деньги я перевела ему. Он обещал, что это в последний раз.
Через три месяца он не закрыл кредит. Через полгода — тоже. Банк начал звонить мне. Я звонила Максиму. Он отмахивался — «всё под контролем», «скоро всё верну», «не паникуй». Я паниковала. Я работала на двух работах, чтобы платить проценты. Моя жизнь превратилась в бег по кругу между работой, домом и банком.
Надежда забрезжила, когда в моей жизни появился дядя Коля. Не родственник, а старый друг папы, прораб на стройке. Он случайно встретил меня в банке, когда я в очередной раз вносила платёж. Увидел моё лицо, расспросил. Выслушав, он долго молчал, курил на крыльце.
— Детка, — сказал он. — Ты влипла. Это не кредит — это петля. И братец твой эту петлю накидывает.
Он не стал читать мораль. Он просто сказал — «приноси все бумаги, что у тебя есть, завтра. Без разговоров». Я принесла. Дядя Коля, в своих рабочих штанах, сидел у меня на том же диване и вчитывался в договор залога. Потом кивнул.
— Ювелирная работа. Всё по закону, но подводных камней — как в карьере. Если он не платит — квартиру продадут с молотка. И твою долю, и его. А тебя вышвырнут на улицу.
— Но он же брат… — прошептала я.
— Брат, — дядя Коля хмыкнул. — Брат он тебе сейчас ровно до того момента, пока ты ему полезна. Надо вытаскивать тебя отсюда. И кредит закрывать. И залог снимать. И учиться говорить «нет». Хочешь жить — учись.
Он стал моим адвокатом, консультантом и, кажется, единственным человеком, который говорил со мной честно. Он не давал денег. Он давал советы, находил лазейки, объяснял, как действовать. Благодаря ему я выбила из Максима хоть какие-то деньги на погашение части долга. Процесс шёл мучительно медленно, но шёл. Я начала учиться стоять на своих ногах. Не физически — я всегда работала. А морально. Училась не бояться. Училась задавать вопросы.
Новый удар пришёл оттуда, откуда не ждала. От Иры. Она позвонила мне, рыдая в трубку.
— Аня, ты должна помочь! Макс меня выгоняет! У него какая-то… любовница! Он говорит, что разводится, что квартиру продаст и мне ничего не достанется! Он сказал, что скоро у него будут большие деньги, и мы с сыном ему не нужны!
Я сидела с телефоном у уха и не верила. Максим, который так любил говорить о семье. Который когда-то нянчил Стёпу на руках. Я попыталась дозвониться ему. Он сбрасывал. Потом написал смс: «Не лезь не в своё дело. Разбираюсь с личными проблемами».
А через неделю он пришёл ко мне. С договором.
— Ты вспомни, Макс, — сказала я тихо, всё ещё глядя на бумагу. — Про залог. Про тот кредит, который я три года выплачивала, пока ты «разбирался с бизнесом». Про то, как ты обещал, что мы никогда не продадим папину квартиру.
Он побледнел. На его лбу выступили капельки пота.
— Причём тут это? Это было тогда! Сейчас ситуация другая! Я всё исправил!
— Исправил? — я подняла на него глаза. — А Ира? А Стёпа?
Его лицо исказила злоба.
— Это она тебе наушничала? Врёт, как сивый мерин! Она сама гулять начала! А я теперь ещё и алименты платить должен! Вот поэтому мне и нужны деньги! Чтобы откупиться от неё! Чтобы сына не отобрали!
Его голос срывался, в нём звенела неподдельная ярость и отчаяние. В нём снова был тот мальчик, который мог наломать дров. И мне снова захотелось его спасти. Захотелось поверить, что он в беде, что ему нужна моя помощь. Что я, подписав, помогу не только ему, но и племяннику.
Я потянулась к ручке. Мои пальцы обхватили её.
— Хорошо, — прошептала я. — Я подпишу. Но при одном условии.
Он насторожился.
— Каком?
— Мы идём к нотариусу. Завтра. И оформляем не просто согласие на продажу твоей доли. Мы оформляем полноценный договор купли-продажи. Где будет чётко прописано, что я, продавец твоей доли, а ты, мой представитель. И где будет стоять не эта цена, я ткнула пальцем в бумагу, а рыночная. Та, которую скажет мой оценщик. Разницу между этой суммой и той, что ты получишь от своего «знакомого», ты оставляешь мне. В качестве компенсации за тот кредит, который я три года выплачивала за тебя.
Он смотрел на меня, и в его глазах плескался ужас. Ужас человека, чей блеф только что раскрыли.
— Ты с ума сошла? Какую рыночную? Ты что, не понимаешь…
— Я всё понимаю, Максим, — перебила я. Голос мой окреп. Это был не мой голос. Это был голос, которому меня научил дядя Коля. Голос человека, который больше не боится. — Я понимаю, что ты продаёшь свою долю не «знакомому», а риелторам, которые скупают доли по дешёвке, чтобы потом выкупить у меня вторую половину под давлением. Я понимаю, что ты в долгах как в шелках, и Ира права. Я понимаю всё. Я не маленькая. И я больше не твоя дурочка-сестрёнка, которая подпишет что угодно, потому что «ты же брат».
Он отшатнулся, будто я его ударила.
— Кто тебе это наговорил? Этот старый хрыч, дядя Коля? Он тебе мозг промыл!
— Он мне глаза открыл, — поправила я. — И он будет завтра у нотариуса со мной. И со своим оценщиком. Выбирай, Макс. Или мы делаем всё по-честному, по рыночной цене, и у тебя остаются деньги, чтобы рассчитаться с долгами и помочь Ире со Стёпой. Или ты уходишь отсюда с этой бумажкой, и я завтра же подаю в суд о признании тебя недееспособным пока этой сделки, ссылаясь на твои долги и давление на меня. Дядя Коля уже нашёл прецеденты.
Я соврала. Никаких прецедентов мы не искали. Но я сказала это твёрдо, глядя ему прямо в глаза. И он дрогнул. Вся его самоуверенность, весь гнев, всё раздражение — схлынули, оставив лишь усталое, испуганное лицо мальчика, который зашёл слишком далеко и не знает, как вернуться.
— Ты… ты так со мной? — он прошептал.
— Да, Макс. Так. Потому что иначе ты съешь и меня, и себя, и ту квартиру, которая была нам папиным подарком. Я не хочу тебя терять. Но я и себя терять не хочу.
Он долго молчал. Потом медленно, будто кости у него были стеклянные, наклонился, собрал бумаги в папку.
— Хорошо, — хрипло сказал он. — Завтра. У нотариуса.
Он не посмотрел на меня. Просто взял своё пальто и вышел. Дверь закрылась. Я стояла посередине комнаты и тряслась. Тряслась так, что зубы стучали. Я подошла к окну, увидела, как он выходит из подъезда и, не глядя по сторонам, идёт к своей дорогой иномарке. Он сел за руль, положил голову на руль и сидел так, не двигаясь, минут пять. Потом завёл машину и уехал.
На следующий день мы встретились у нотариуса. Он пришёл один, помятый, небритый. Дядя Коля был со мной, молчаливый и внушительный в своём единственном костюме. Оценщик, знакомый дяди Коли, назвал реальную цену доли. Она была в полтора раза выше той, что стояла в братовом договоре.
Максим не спорил. Он молча подписывал бумаги, которые ему подкладывали. Его рука дрожала. Когда всё было закончено, нотариус вручил мне копию договора. Максим получил свою. Он поднял на меня глаза. В них не было ни злобы, ни обиды. Была пустота.
— Всё? — спросил он.
— Всё, — сказала я.
Он кивнул и вышел. Дядя Коля хлопнул меня по плечу.
— Молодец, орлица. Выстояла. Теперь главное — не размякнуть потом.
Я не размякла. Деньги за долю Максим получил и, как выяснилось позже, действительно рассчитался с самыми злыми кредиторами. Часть денег, по настоянию дяди Коли, мы перевели на счёт Иры — на Стёпу. Квартира осталась моей. Вся.
Прошло полгода. Я всё ещё жила в своей съёмной однушке, но уже знала, что скоро перееду. В папину квартиру. Свою. Я нашла нормальную работу, не в колл-центре. Жизнь потихоньку налаживалась.
Как-то вечером, когда я возвращалась с работы, у подъезда моей старой однушки стоял Максим. Он был один, без машины. Выглядел… обычным. Не успешным, не раздавленным. Просто человеком.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
— Можно… поговорить?
Мы прошли в сквер рядом, сели на холодную скамейку. Он долго молчал.
— Я с Ирой… мы разводимся. Но мирно. Я буду видеться со Стёпой. По выходным. — Он помолчал. — Спасибо за те деньги. Что перевели ей. Она… она мне не сказала бы.
Я кивнула.
— Я устроился на работу, — продолжил он. — На обычную. Менеджером. Небольшая зарплата, но стабильная. И… я начал ходить к психологу. По совету… ну, того, кому я должен был ещё много денег. Он сказал — или лечишься, или садишься.
Он говорил тихо, без пафоса, без оправданий. Просто констатировал факты.
— Я был сволочью. С тобой. С Ирой. Со всеми. Я думал, что если буду казаться успешным, то стану им. А стал просто вруном и дол… ну, кем стал.
Я слушала и смотрела на его руки. Они больше не были холёными. На костяшках была царапина, под ногтями — какая-то засохшая грязь. Руки работающего человека.
— Зачем ты мне это всё рассказываешь, Макс?
— Не знаю. Наверное, чтобы ты знала. Что я… что я осознал. Не прошу прощения. Его ещё нужно заслужить.
Мы ещё посидели в тишине. Потом он встал.
— Ладно. Я пойду.
— Макс, — окликнула я его. Он обернулся. — Приходи в воскресенье. Папину квартиру я уже почти отремонтировала. Поможешь обои клеить в большой комнате. А потом… потом поедим пиццы. Как раньше.
Он смотрел на меня, и в его глазах что-то дрогнуло. Он кивнул, не в силах ничего сказать, и быстро зашагал прочь, сунув руки в карманы старой куртки.
Я осталась сидеть на скамейке. Было холодно, но я не спешила уходить. Я смотрела на огни в окнах многоэтажек, на свою тень на асфальте. И понимала, что больше не боюсь. Ни его, ни будущего, ни этой тишины. Потому что тишина эта была моей. Выстраданной. Честной.
Я встала, отряхнула пальто и пошла домой. В ту самую однушку, в которой мне больше не было тесно. Потому что завтра будет новый день. А послезавтра — воскресенье.