— Опять двойка по русскому, — сказала она, стоя у окна, с застывшей чашкой кофе в руке. — Учительница пишет: «Не проявляет интереса, не справляется с программой». Как будто я ему репетитора не нанимала.
— А при чём тут я? — муж поднял глаза от телефона, не меняя интонации. — Тебе же скучно без поводов, вот и нашла.
Она медленно опустила чашку, не сразу поняла, что стол под ней влажный — крышка термоса немного подтекла, кофе остыл.
— Ну да, кто же ещё… Конечно, мать виновата.
— А что, нет? — Он улыбнулся так, будто шутит. Но тон был другой — в нём звенело раздражение, притом ленивое.
— Ты хоть раз сел с ним за уроки? Хоть раз?
— Мне некогда, я работаю.
— Конечно, — она усмехнулась, наливая в раковину холодную воду, чтобы отмыть чашку, — а я, между прочим, тоже работаю. И стираю. И готовлю. И школу эту на себе тяну.
Гул стиральной машины в углу кухни стал вдруг громче, будто поддакивал ей. Он зевнул, потянулся, вполголоса сказал:
— Всё ты драматизируешь. Ребёнок просто ленится. Ну, в кого он такой — не знаю.
Она вздрогнула. Вот это «в кого» будто ножом по воздуху.
— А я знаю, — тихо сказала она. — В того, кто сидит на диване и раздаёт советы, не вставая.
Он фыркнул, достал ложку, поковырял остывший борщ.
— Опять невкусный. Холодный уже.
— Подогрей сам. Микроволновку ты, кажется, ещё не разучился включать.
Он шумно отодвинул тарелку.
— Ну и настроение у тебя.
Она молчала. Вода из крана капала неровно, и это раздражало ещё больше, чем его голос.
День прошёл, как туман. Работа — звонки, бухгалтерия, цифры. Вечером она спешила домой — не из желания, скорее по инерции. В подъезде пахло хлоркой, где-то застряла форточка и хлопала от ветра. В прихожей валялись мальчиковы кеды, мокрые, слипшиеся шнурки.
— Мам, у нас завтра диктант. — Его тихий голос из комнаты прозвучал виновато.
— Опять диктант? — Она сняла пальто, вздохнула. — Ну давай тетрадь. Посмотрим.
Он сел рядом, худенький, сосредоточенный. Почерк неровный, буквы пляшут, как будто танцуют. Она терпеливо диктовала, старалась не срываться. Муж за спиной включил телевизор, громко, на полную.
— Потише можно?
— Я смотрю новости. Мне тоже отдых нужен.
Она прикусила губу. Урок не шёл. Сын путался, стирал, заново писал, глаза блестели от усталости.
— Всё, — сказала она, — иди спать. Я разберусь сама.
— Мам, я старался...
— Знаю, иди. — Она заперлась на кухне и достала телефон.
Сообщение учительнице: «Никита старается, но устает, может, мы что-то не так делаем дома?»
Ответ пришёл быстро: «Папа с ним не занимается?»
Она смотрела на экран, пока буквы не расплылись. «Папа» — даже учительница это поняла.
Когда муж вернулся из кухни, она сидела в темноте. Только свет от окна, серый, зимний, тусклый.
— Что, опять думаешь? — спросил он, проходя мимо.
— Да. Думаю.
— О чём на этот раз?
Она медленно подняла голову.
— О том, что ребёнок не отстал. Просто не догоняет то, чего в доме нет.
Он хмыкнул.
— Поумничала.
Она порывисто встала, стул скрипнул.
— Скажи честно, тебе не стыдно? Ты ведь всё видишь.
— Что я вижу? Ты сама всех обвиняешь. Всё время недовольна. И ребёнком, и мной. Может, тебе не со мной вообще надо было?
Эта фраза будто щёлкнула что‑то внутри. Она почувствовала жар. Не обиду даже — усталость, накопленную годами, вдруг прорвало.
— Может, и не надо было, — прошептала она, и голос дрогнул. — Только вот поздно теперь.
Он усмехнулся.
— Вот опять — театр на кухне.
Она взяла куртку сына, понесла к батарее — мокрая, тяжёлая, холодная. Батареи едва тёплые. На стекле окна — запотевшее пятно, на нём след от её руки.
— Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — когда из ребёнка делают виноватого, это уже не семья.
Вечером, когда сын заснул, она тихо пошла к шкафу, достала старую коробку с фотографиями. Снимки, где они вдвоём на даче, где он ещё улыбается. Тогда у него были другие глаза. Тёплые. Она провела пальцем по одной фотографии и положила обратно.
— Это всё ерунда, — сказал он за спиной, не в попадая. — Ты просто устала. Вот и надумала себе.
Она медленно повернулась.
— А ты не устал от меня?
— Честно? Устал.
Молчание. Только стиральная машина гудела, вода плескалась — монотонно, словно фон.
— Вот и хорошо, — сказала она. — Теперь честно.
Он пожал плечами, пошёл к телевизору. Она осталась стоять. В груди — странное спокойствие. Будто всё уже решено, только слова не произнесены.
Наутро вставала первая. Утюг, кастрюля, сумка на работу. Никита завтракать не хотел.
— Мам, а вы с папой опять ругались?
— Немножко. Ничего страшного.
— А ты не плачь, ладно?
Она улыбнулась — как могла. Провела его до двери. Когда он ушёл, опустилась на стул. Стол — сырой, на нём капли от чайника. Кран опять капает.
Всё то же. Только внутри — уже не то.
Вечером он не пришёл к ужину. Позвонила — ответил сухо:
— Задержусь, совещание.
Она молча кивнула, хотя он уже повесил трубку. Сын делал домашнее задание, она устроила ему чай, потом сама поднялась на балкон. Там был промозглый холод, ледяной ветер. На соседних балконах висело выстиранное бельё, неподвижное, закоченевшее. Она стояла и смотрела на серое небо, пока не услышала, как хлопнула входная дверь.
Муж вошёл, шубу не снял, с порога:
— Слушай, а мама твоя не собирается приезжать? Я не выдержу её замечаний.
— Мама не приезжает.
— Ну и слава богу.
Он поставил пакет на стол, достал коньяк, хлеб, пару огурцов.
— Захочешь — присоединяйся, — бросил.
Она не ответила. Только поставила тарелку с остывшими котлетами.
— Хоть бы раз спросил, как у сына дела.
— У сына всё нормально.
Она посмотрела на него долгим взглядом.
— Нет. Уже не нормально.
Он пожал плечами.
— Да ладно, выдумываешь. Всё у нас нормально.
Она тихо подошла, выдернула из его руки бокал и поставила в мойку.
— Закончи пить. Завтра поговорим.
И ушла в спальню. Он хмыкнул, сел обратно. За стеной слышался тв рес, гулкий, безжизненный.
Ночь была длинной. Сцены мелькали в голове одна за другой, как чужое кино. Утро принесло запах подгоревшего хлеба и тихий плач сына.
— Мам, а папа где?
— Не знаю. На кухне, наверное.
Она вышла — кухня пуста. На столе, рядом с тарелкой, лежал листок. Всего два слова.
"Разберёмся позже."
И в этот момент она услышала — не звонок, а удар в дверь, нерешительный, но отчётливый. Она замерла.
Ей вдруг стало страшно — не потому, что кто-то за дверью, а потому, что почувствовала: всё сейчас изменится. Всё.
Она стояла несколько секунд, прислушиваясь. Тишина. Только скрип половиц где-то над головой — соседи раньше просыпаются. Потом снова — три коротких удара, как нерешимое эхо.
— Кто там? — голос сорвался.
— Это я, Танька, — за дверью. — Ты чего не открываешь?
Она с облегчением выдохнула, открыла. Подруга стояла в пуховике, с помятой сумкой и мокрыми волосами.
— Ну ты даёшь, я уж думала, с тобой чего. Лицо вчера у тебя было — ух.
Ольга опустила взгляд.
— Просто ночь такая. Заходи. Кофе налью.
Они прошли на кухню. На столе — тот самый листок, «Разберёмся позже». Татьяна прочитала краем глаза, но ничего не сказала. Села, разогрела ладони.
— У вас опять?
— Опять.
— И что, опять виноват ты?
— Как всегда.
Она налила кофе, села напротив.
— Слушай, а может, зря ты терпишь? Ну правда. Он же не ребёнок, сам всё видит.
— Видит, но делает вид, что нет. Это, знаешь… как с запотевшим стеклом. Вроде бы видно улицу, но толку — только свое отражение.
Татьяна кивнула.
— Он хоть домой собирается?
— Я не спрашивала.
Сын проснулся, робко выглянул из комнаты.
— Мам, я в школу.
— Подожди, я провожу.
— Не надо, автобус рядом.
Она посмотрела ему вслед. Маленький рюкзак, не по росту. Как быстро вымахал, а ведёт себя всё равно тихо, будто боится чьи‑то мысли потревожить.
***
День прошёл в каком-то вязком ожидании. Она ловила телефон каждый раз, когда тот моргал экраном. Но сообщений не было. Вечером написала сама: «Ты где?» Ответ пришёл короткий: «Буду позже». Без точки.
Она закрыла глаза. Удивительно, как можно устать от одиночества, даже когда рядом люди.
Соседи сверху гремели ведром, кто-то включил пылесос. Из ванной потянуло запахом хлорки. Кран всё ещё капал. Ей вдруг стало нестерпимо грустно: маленькие звуки, маленькая жизнь, всё течёт, а ничего не меняется.
К десяти вечера зазвонил домофон. Сначала она насторожилась — вдруг ошиблась. Открыла. На пороге стоял он, растрёпанный, с красными глазами.
— Что случилось? — спросила она.
— Ничего, — отмахнулся. — Просто устал.
Он прошёл в кухню, снял пиджак, налил себе воды. Делал всё медленно, будто только что вспомнил, что это его дом.
— Никита спит?
— Да.
Она стояла у двери. Он не смотрел на неё, будто нарочно.
— Я тут думала, — сказала она. — Может, тебе стоит уехать.
— Куда это?
— Не знаю. Пока.
Он рассмеялся, но без смеха.
— Ты серьёзно?
— Более чем.
Она подошла к подоконнику, постучала пальцем по стеклу, где конденсат снова нарисовал туманное пятно.
— Я больше не хочу это стирать. Каждый день — одно и то же.
Он медленно опустился на стул.
— Ты что, разводиться собралась? Из-за пары слов?
— Нет. Из-за тишины.
Он вздохнул.
— Ну давай, говори, чего ты хочешь. Чтобы я к сыну сел прямо завтра? Буду сидеть.
— Поздно. Он уже не ждёт.
Слова повисли, тяжёлые, будто от них в квартире стало холоднее.
***
Позже, когда он вышел покурить на лестницу, она осталась у мойки. Мыла чашку сына. За окном мокрый асфальт блестел под фонарём. Внизу шла женщина с собакой — белое пятно в темноте, шаги гулкие.
Телефон мигнул. Сообщение от незнакомого номера. Одно слово:
«Извини.»
Она не сразу поняла, от кого. Спросила: «Кто это?»
Ответ не пришёл.
Когда он вернулся, она спросила:
— Ты кому писал?
— В смысле?
— Мне пришло сообщение — «Извини».
— Не тебе, — бросил он и отвернулся.
Она застыла. Несколько секунд — и вдруг поняла всё. Медленно села, тряпка выпала из рук.
— Кому «извини»? — тихо.
— Коллеге. Мы… поссорились.
— Женщине?
— Да ты что, ревнуешь? Смешно.
Она видела — врал. В этом «смешно» было что-то новое, чужое.
***
Ночь. Никита спит, комната полутёмная. Она лежит, не двигаясь. Слышит, как он шарит на кухне, что-то пишет, потом глухо закрывает дверь.
Наутро его не было.
На столе — лист бумаги, почти такой же, как вчера. Те же ровные буквы: «Разберёмся позже». Только ниже — добавлено: «Не жди».
Она долго сидела, глядя в это «не жди». Потом сунула лист в ящик, собралась, отвела Никиту в школу. Шла обратно под моросящим дождём. Двор тянулся серым пятном, мокрые листья, грязный снег на обочине.
Возвращаясь, увидела у двери мужа ботинки. Значит, всё‑таки пришёл. Села на скамейке у подъезда, старалась не плакать. Вдруг рядом кто-то сказал:
— Замёрзли?
Сосед, Валерий Петрович, старик из третьего этажа, стоял с пакетом хлеба.
— Всё хорошо? — спросил мягко.
Она кивнула.
— Ничего, переживёте, — сказал он. — Главное, не молчите.
Эти слова будто вошли внутрь. «Не молчите».
***
Когда вернулась домой, дверь изнутри была закрыта. Она позвонила — тишина. Второй раз. Третий. Потом заскрипел замок. Он стоял на пороге, небритый, усталый.
— Что тебе?
— Мне? Домой.
— Уже не уверен.
Она посмотрела на чемодан у стены. Маленький, чёрный.
— Это что?
— Еду к матери.
Она кивнула.
— Так будет лучше.
Он хмыкнул, будто не ожидал, что она согласится.
— Ты не узнаёшь себя.
— Потому что теперь я — не твой фон.
Он взял чемодан, прошёл мимо. Воздух будто хрустнул.
Когда за ним закрылась дверь, она впервые за долгое время почувствовала… не радость, не боль, а пустоту. И вместе с ней — лёгкость.
Пошла на кухню, открыла окно. Холод вошёл внутрь, вместе с шумом двора. Достала чашку, налила чай, села.
За окном падал первый снег.
Телефон на столе мигнул — сообщение. Она взяла, прочла.
«Мама, я получил пятёрку. По диктанту.»
Она улыбнулась. И в тот момент тень у порога дрогнула — будто кто‑то стоял с другой стороны двери. Тихо, не решаясь постучать.
Конец.***