Золотая осень в поместье Громовых всегда пахла дорогим табаком, старой кожей и неизбежностью. Анна стояла в огромном кабинете, окна которого выходили на пожелтевший сад, и чувствовала себя бабочкой, пришпиленной к коллекционной доске. Напротив нее, в массивном кресле, сидел Виктор Сергеевич Громов — человек, чье имя заставляло содрогаться конкурентов и чей взгляд сейчас выжигал в Анне дыру.
— Давай без прелюдий, деточка, — голос старшего Громова был сухим, как осенняя листва. — Ты мила, образованна, и я понимаю, почему мой сын потерял голову. Но Марк — наследник империи. Его будущее расписано по минутам, и в этом графике нет места мезальянсу с дочерью провинциального учителя.
Анна сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она хотела сказать, что любит Марка. Что они планировали свадьбу. Что их общие вечера на съемной квартире были дороже всех этих антикварных побрякушек в кабинете.
— Мы любим друг друга, — тихо произнесла она, хотя знала, что для этого человека слово «любовь» — лишь неудачный термин из юридического договора.
Виктор Сергеевич усмехнулся, и эта усмешка была страшнее крика. Он достал из ящика стола чековую книжку и дорогую ручку.
— Любовь проходит, Анна. А счета в банке остаются. Марк сейчас в Лондоне, на важной конференции. Он вернется через три дня. К этому моменту тебя не должно быть не только в этом доме, но и в этом городе.
Он быстро начертал цифру, от которой у любого обычного человека закружилась бы голова. Сумма с шестью нулями.
— Этого хватит, чтобы твоя семья ни в чем не нуждалась до конца жизни. Ты исчезаешь. Пишешь ему записку, что нашла другого, что тебе нужны только деньги — придумай что-нибудь убедительное. Если откажешься... что ж, я сделаю так, что твой отец потеряет работу, а ты не сможешь устроиться даже официанткой в придорожное кафе.
Анна почувствовала приступ тошноты. Она приложила руку к животу, где под тонкой тканью платья скрывалась тайна, о которой она узнала всего три дня назад. Она собиралась сказать Марку в этот вечер. Она представляла, как он подхватит ее на руки, как они будут смеяться.
Но глядя в холодные глаза Виктора, она поняла: он не просто угрожает. Он уничтожит их. Марк пойдет против отца, начнется война, и в этой войне пострадает прежде всего их нерожденный ребенок. Виктор Громов не остановится ни перед чем, чтобы «очистить» родословную от «охотницы за богатством».
— Почему вы так уверены, что мне нужны только деньги? — прошептала она.
— Потому что я видел сотни таких, как ты, — отрезал он. — Все вы поете о чувствах, пока не увидите сумму с достаточным количеством нулей. Бери чек, Анна. Спаси свою семью и избавь моего сына от ошибки, о которой он будет жалеть через год.
Анна смотрела на чек. В голове шумело. «Если я возьму их, я стану в его глазах той самой тварью, которой он меня считает. Но если я не уйду, он уничтожит Марка, лишит его всего, превратит нашу жизнь в ад. А у меня будет ребенок. Мне нужно его защитить».
Она медленно протянула дрожащую руку и взяла листок бумаги. Пальцы коснулись холодного дерева стола.
— Хорошо, — голос ее надломился, но она тут же взяла себя в руки. — Я уйду. Но не ради ваших денег. А ради него.
— Разумеется, — саркастично заметил Виктор. — Все вы так говорите. Записку напишешь здесь. Я продиктую.
Через час Анна вышла из особняка. В сумочке лежал чек, который жег ей кожу даже через подкладку, а в душе была выжженная пустыня. Она знала, что завтра Марк прочитает слова о том, что она «нашла вариант подороже» и «всегда хотела жизни в роскоши, которую он, будучи зависимым от отца, дать не может».
Она села в такси и прошептала водителю адрес вокзала.
— С вами все в порядке, девушка? Вы бледная как смерть, — обернулся пожилой таксист.
Анна посмотрела в окно на удаляющиеся кованые ворота поместья Громовых.
— Все в порядке, — ответила она, поглаживая живот. — Просто начинается новая жизнь.
Она знала: она никогда не обналичит этот чек. Она сохранит его как напоминание о цене, которую заплатила за свободу своего сына или дочери. Она уедет в маленький город к тетке, сменит номер, фамилию, если понадобится. Она исчезнет.
Виктор Сергеевич Громов победил. Он купил тишину. Но он не знал, что эта тишина со временем станет оглушительной.
Марк вернулся через три дня, сияющий, с обручальным кольцом в кармане пиджака. Его встретил отец, молча протянув клочок бумаги, написанный почерком Анны.
Мир Марка рухнул в одно мгновение. Он звонил, искал, врывался в ее старую квартиру, но соседи говорили, что она уехала с каким-то мужчиной на дорогом авто. Виктор позаботился о декорациях.
Прошло пять лет. Пять лет, за которые Марк Громов превратился в точную копию своего отца — холодного, расчетливого и не верящего ни единому женскому слову. Он стал главой корпорации, его лицо не сходило с обложек бизнес-журналов, но сердце оставалось запертым в том самом дне, когда Анна ушла.
Он не знал, что в пятистах километрах от него, в маленьком приморском городке, маленькая девочка с его глазами и его упрямым подбородком каждое утро спрашивает маму: «А когда приедет папа-летчик?».
И Анна, работая на двух работах и так и не прикоснувшись к кровавым деньгам Виктора, каждый раз придумывала новую сказку. Сказку, которой суждено было закончиться, когда региональный филиал «Громов Групп» решил расширить свое влияние именно в этом маленьком городке.
Приморский городок Светлогорск жил в ритме приливов и отливов, вдали от столичной суеты и стальных небоскребов «Громов Групп». Для Анны эти пять лет стали вечностью, уместившейся в бесконечный цикл забот. Она больше не была той хрупкой девочкой, что дрожала в кабинете Виктора Сергеевича. Теперь это была женщина со спокойным взглядом и стальной волей, работающая бухгалтером в местном санатории и подрабатывающая переводами по ночам.
Ее главной гордостью и ее самой сладкой болью была Маша. Марии Марковне было четыре с половиной, и она была пугающе похожа на отца. Та же привычка хмурить брови, когда она чем-то увлечена, те же темные, почти черные глаза, которые, казалось, видели человека насквозь.
— Мама, смотри, какой корабль! — Маша прижала ладошки к витрине магазина игрушек.
Анна улыбнулась, поправляя выбившийся локон дочери.
— Красивый, родная. Но нам пора за продуктами. Завтра приедет важная комиссия из Москвы, в санатории будет суматоха, мне нужно вернуться пораньше.
Слово «Москва» всегда вызывало у Анны легкий озноб, но она научилась его подавлять. Москва была другой планетой. Там жил монстр, который купил ее молчание, и человек, чье сердце она разбила собственной рукой.
Марк Громов ненавидел провинциальные командировки. Ему претили пыльные дороги, медлительность местных чиновников и запах дешевого освежителя воздуха в холлах. Но проект строительства нового логистического центра требовал его личного присутствия — отец, чье здоровье начало пошатываться после легкого инфаркта, все чаще делегировал ему самые ответственные задачи.
— Марк Викторович, мэр ждет нас через час, — доложил секретарь, пока внедорожник плавно катил по набережной Светлогорска. — А пока предлагаю зайти в этот ресторанчик, здесь лучший кофе в городе.
Марк кивнул, не отрываясь от планшета. Он стал жестче. В его жизни были женщины — красивые, амбициозные, холодные — но ни одна из них не задерживалась дольше месяца. Он не искал любви. Он искал эффективности. Любовь, как он усвоил пять лет назад, имела вполне конкретный ценник.
Выйдя из машины, он глубоко вдохнул морской воздух. И в этот момент мир вокруг него словно замедлился.
На другой стороне улицы, у небольшого овощного киоска, стояла женщина. На ней было простое бежевое пальто, волосы собраны в небрежный узел, но этот профиль Марк узнал бы даже в полной темноте. Сердце, которое он считал давно превратившимся в камень, предательски ухнуло вниз.
— Анна? — прошептал он, и это имя обожгло губы.
В ту же секунду женщина обернулась. Их глаза встретились через поток машин. Анна побледнела так стремительно, что Марк испугался — она сейчас упадет. Но она не упала. Она сделала то, чего он ожидал меньше всего: она схватила за руку маленькую девочку, стоявшую рядом, и почти бегом бросилась вглубь переулка.
— Анна! Стой! — закричал Марк, забыв о статусе, о секретаре и о предстоящей встрече.
Он бросился следом, лавируя между автомобилями. Он видел, как ее пальто мелькнуло за углом старой аптеки. Марк вылетел в переулок, задыхаясь не столько от бега, сколько от ярости и непонятной надежды.
— Куда ты бежишь? — он перехватил ее за локоть у входа в небольшой дворик. — После всего, что ты сделала, ты просто убегаешь?
Анна обернулась. В ее глазах не было раскаяния. Только дикий, первобытный страх. Она прижала к себе ребенка, закрывая девочку собой, как щитом.
— Оставь нас в покое, Марк, — голос ее дрожал, но в нем была сила. — Тебе здесь нечего делать. Уходи.
— Нечего делать? — Марк горько усмехнулся. — Ты исчезла с чеком моего отца, оставив мне записку, которая вывернула меня наизнанку. Я пять лет пытался понять, как можно быть такой...
Он осекся. Его взгляд упал на ребенка. Девочка выглядывала из-за спины матери, с любопытством и опаской разглядывая высокого дядю. Она нахмурилась — точно так же, как делал это Марк перед зеркалом каждое утро.
У Марка перехватило дыхание. Математика жизни, которую он так любил, внезапно выдала результат, к которому он не был готов. Пять лет. Девочке на вид около четырех. Те же глаза. Тот же разлет бровей.
— Сколько ей лет? — севшим голосом спросил он.
— Это не твое дело, — быстро ответила Анна, пытаясь увести Машу.
— Анна, посмотри на меня! — Марк снова схватил ее за руку, на этот раз нежнее, но крепче. — Сколько ей лет? Кто её отец?
— У нее нет отца! — выкрикнула Анна, и в ее глазах блеснули слезы. — Ты сам этого хотел, разве нет? Твоя семья ясно дала понять, что нам нет места в вашей жизни!
Марк отступил на шаг, словно от удара.
— Что значит «моя семья»? Я искал тебя месяцами! Я чуть с ума не сошел!
— Твой отец купил мой уход, Марк. Он поставил условие: или я исчезаю, или он уничтожает мою жизнь и жизнь моего нерожденного ребенка. Я выбрала ребенка. Я взяла его проклятые деньги, чтобы он оставил нас в покое, но я не тронула из них ни копейки! Они лежат в банковской ячейке, ждут, когда я смогу швырнуть их ему в лицо!
Маленькая Маша вдруг потянула Анну за руку.
— Мама, почему дядя плачет?
Марк и не заметил, что по его щекам действительно катятся слезы. Весь его мир, выстроенный на цинизме и ненависти к «алчной» женщине, рассыпался в прах. Он понял, что всё это время жил во лжи, которую сконструировал его собственный отец.
— Анна... — он сделал шаг к ним, протягивая руку.
— Нет, — она покачала головой, отступая к дверям подъезда. — Не смей. Ты — Громов. Твой отец никогда не примет её. А я не позволю ему прикасаться к моей дочери. Уезжай из города, Марк. Считай, что ты нас не видел.
Она скрылась за тяжелой дверью, и звук захлопнувшегося замка прозвучал для Марка как смертный приговор.
Вечером того же дня в московском особняке Громовых зазвонил телефон. Виктор Сергеевич, сидевший у камина с бокалом дорогого коньяка, поднял трубку.
— Да, Марк. Как прошла встреча?
— Ты солгал мне, — голос сына в трубке был таким холодным, что Виктор невольно поежился. — Ты сказал, что она ушла ради денег. Ты сказал, что она нашла другого.
Виктор Сергеевич замер. Его сердце кольнуло привычной болью.
— Я не понимаю, о чем ты...
— У меня есть дочь, отец. Ей пять лет. И она — копия меня. А Анна живет в нищете, работая на износ, пока твой чек пылится в сейфе.
В трубке повисла тяжелая тишина. Виктор Сергеевич закрыл глаза. Он вспомнил бледную девушку в своем кабинете. Он думал, что спасает сына. Он думал, что всё можно купить.
— Марк, послушай... — начал он.
— Нет, это ты послушай, — перебил его Марк. — С этого момента я отстраняю тебя от управления всеми активами фонда. Я возвращаюсь в Москву только для того, чтобы подписать бумаги. А потом я заберу свою семью. И если ты хоть раз приблизишься к ним — ты забудешь, что у тебя есть сын.
Марк нажал «отбой» и посмотрел на окна старого дома, где в одном из проемов горел неяркий свет. Он знал, что Анна не простит его завтра. И, возможно, не простит через месяц. Но теперь он знал правду. И на этот раз никакие деньги мира не смогут заставить его отступить.
Светлогорск накрыло густым морским туманом. В такие дни город казался призраком, затерянным во времени. Анна сидела на кухне, обхватив руками чашку с остывшим чаем. Маша спала в соседней комнате, обнимая того самого плюшевого медведя, которого Марк успел передать через курьера вечером.
Анна знала, что он не уедет. Она чувствовала его присутствие в этом городе, как чувствуют приближение грозы — по наэлектризованному воздуху. Весь ее привычный, с трудом выстроенный мир трещал по швам.
Раздался негромкий стук в дверь. Анна вздрогнула. Она знала, кто это, еще до того, как посмотрела в глазок.
На пороге стоял Марк. Без дорогого пиджака, в простом свитере, с мокрыми от тумана волосами. В руках он держал старую, пожелтевшую папку.
— Аня, я не уйду. Можешь вызывать полицию, можешь кричать, но я должен показать тебе это, — его голос был хриплым.
Она медленно отступила, пропуская его внутрь. На узкой кухне он казался слишком большим, слишком живым. Марк положил папку на стол.
— Что это? — спросила она, не притрагиваясь к ней.
— Отчеты частных детективов. За все пять лет. Посмотри на даты, Аня.
Она открыла папку. Листы бумаги, фотографии... На них была она. Вот она выходит из роддома в чужом городе. Вот она гуляет с коляской в парке. Вот она ведет Машу в детский сад.
— Ты... ты следил за мной? — в ее голосе послышался ужас.
— Нет, — Марк покачал головой. — Отец следил. Он знал о Маше с самого начала. Детективы присылали ему отчеты каждый месяц. Он видел, как она растет. Он видел, что ты не тратишь те деньги. И он скрывал это от меня. Каждый раз, когда я спрашивал о тебе, он подсовывал мне фальшивые доказательства твоей «красивой жизни» за границей.
Анна почувствовала, как пол уходит из-под ног. Виктор Сергеевич знал. Он знал, что у него есть внучка, и всё это время просто наблюдал за ними, как за подопытными кроликами в лаборатории.
— Почему ты рассказываешь мне это сейчас? — прошептала она.
— Потому что я нашел эти папки в его сейфе сегодня ночью. Я взломал его кабинет, Аня. Я понял, что он не просто откупился от тебя — он украл у нас пять лет жизни. Он строил вокруг меня стену из лжи, а вокруг тебя — стену из страха.
Марк сделал шаг к ней и осторожно взял ее холодные руки в свои.
— Я не мой отец, Аня. Я не хочу покупать тебя. Я не хочу владеть тобой. Я просто хочу быть отцом для Маши и... если ты позволишь, я хочу снова стать тем Марком, которого ты когда-то любила. Тем, у которого не было миллионов, но было сердце.
— Это невозможно, — Анна вырвала руки. — Слишком много боли, Марк. Слишком много тишины между нами. Маша не знает, кто ты. Для нее ты — чужой человек, который заставил ее маму плакать.
— Тогда дай мне шанс стать знакомым. Просто знакомым, который поможет починить кран или отвезти ее в сад.
Пока в маленькой квартире в Светлогорске шел тяжелый разговор, в Москве Виктор Сергеевич Громов принимал самое сложное решение в своей жизни.
После звонка сына его мир окончательно пошатнулся. Гордость, которая годами была его броней, вдруг стала непосильной ношей. Он сидел в пустом доме, окруженный антиквариатом, и понимал: он — старик, у которого нет ничего, кроме цифр на счетах. Его единственный сын ненавидит его, а единственная внучка даже не знает о его существовании.
— Подготовьте машину, — скомандовал он секретарю. — Мы едем в Светлогорск.
— Но, Виктор Сергеевич, врачи запретили вам долгие поездки...
— К черту врачей! — рявкнул он. — Я должен исправить то, что еще можно исправить.
Следующее утро выдалось солнечным. Марк, вопреки запретам Анны, ждал их у подъезда с охапкой цветов и пакетом свежих круассанов. Маша, увидев его, робко улыбнулась. Дети чувствуют искренность лучше взрослых.
— Это тот дядя, который плакал? — спросила она шепотом, прячась за маму.
— Да, Малыш, — Марк присел на корточки, чтобы быть с ней одного роста. — Извини меня, я просто очень обрадовался, когда встретил твою маму. А еще я принес тебе...
Он не успел договорить. К обочине плавно подкатил черный бронированный лимузин с московскими номерами. Сердце Анны пропустило удар. Она узнала эту машину. Она видела ее в своих кошмарах.
Из машины вышел Виктор Сергеевич. Он выглядел постаревшим, его походка была тяжелой, он опирался на трость с набалдашником из слоновой кости.
Марк мгновенно выпрямился, заслоняя собой Анну и дочь. Его глаза сузились, превратившись в две ледяные щели.
— Что ты здесь делаешь? Я предупреждал тебя.
Виктор Сергеевич не ответил сыну. Его взгляд был прикован к маленькой девочке в розовой курточке. Маша, почувствовав напряжение взрослых, крепко вцепилась в руку Анны.
Старик подошел ближе. Его руки заметно дрожали. Он остановился в трех шагах, не решаясь подойти вплотную.
— Анна... — голос Громова-старшего был неузнаваем. В нем не осталось и следа той стали, что резала слух пять лет назад. — Я приехал не для того, чтобы угрожать.
— Уходите, Виктор Сергеевич, — голос Анны дрожал от гнева. — Вы получили всё, что хотели. Вы купили наше отсутствие. Теперь оставьте нас.
Старик медленно опустил голову. А затем, к ужасу Марка и изумлению Анны, он тяжело опустился на одно колено прямо на пыльный асфальт провинциального дворика.
— Я совершил преступление, — глухо произнес он. — Не перед законом, а перед собственной кровью. Я думал, что защищаю сына, но я лишь разрушал его счастье. Анна, я не прошу прощения — я знаю, что его не заслужить. Я привез бумаги.
Он достал из кармана пальто конверт.
— Здесь дарственная на всё имущество фонда на имя Марии Марковны Громовой. И документы на передачу управления Марку. Я ухожу в отставку. Я исчезну, если вы так решите. Но я умоляю... позвольте мне хотя бы раз услышать, как она смеется. Не как наследница империи, а как моя внучка.
Марк смотрел на отца и не узнавал его. Великий и ужасный Виктор Громов стоял на коленях перед женщиной, которую когда-то пытался растоптать.
Анна посмотрела на Машу, потом на Марка, потом на старика. В этот момент она поняла, что месть — это тоже тюрьма. И если она сейчас не разорвет этот круг ненависти, Маша вырастет в той же атмосфере холода, которая едва не сгубила Марка.
— Встаньте, Виктор Сергеевич, — тихо сказала она. — Маша не любит, когда взрослые ведут себя странно.
Она посмотрела на Марка, и в ее взгляде он впервые за долгое время увидел не страх, а тень того тепла, которое когда-то согревало их двоих.
— Мы пойдем в парк, — добавила Анна. — Вы можете пойти с нами. Но только как... как дедушка, который очень долго был в командировке. Без лимузинов и охраны.
Марк подошел к отцу и помог ему подняться. Между ними всё еще стояли годы лжи, но лед начал трескаться.
— Спасибо, — прошептал Виктор Сергеевич, глядя на Анну с нескрываемым уважением. — Теперь я вижу, почему Марк так и не смог тебя забыть. Ты гораздо богаче всех нас.
Они шли по аллее парка: Анна, Марк, маленькая Маша и старик, который впервые за много лет не смотрел на часы. Но идиллия была хрупкой. Анна еще не знала, сможет ли она снова доверить свое сердце Марку. А Марк понимал, что борьба за их общее будущее только начинается, ведь прошлое не отпускает так просто.
И в этот момент, когда они почти поверили в счастливый финал, к Марку подошел его секретарь, который остался у машины. Его лицо было бледным.
— Марк Викторович, срочные новости из Москвы. О вашей встрече в Светлогорске узнали журналисты. И кто-то слил в сеть ту самую записку Анны пятилетней давности... и фото чека. Скандал набирает обороты. Акции компании падают.
Анна замерла. Тень прошлого, от которой она так бежала, снова настигла её, но теперь в свете софитов.
Новости распространялись подобно лесному пожару. К полудню заголовки таблоидов пестрели кричащими фразами: «Тайная наследница империи Громовых», «Цена любви: сколько стоит молчание?», «Охотница за богатством или жертва интриг?». Фотография того самого чека, сделанная кем-то в офисе Виктора Сергеевича еще до его отъезда, красовалась на главных страницах новостных порталов.
Для Анны это стало вторым ударом в сердце. Она смотрела в экран телефона, и перед глазами всё плыло. Тени прошлого, которые она пыталась развеять в утреннем парке, превратились в уродливых монстров, выставивших её жизнь на всеобщее обозрение.
— Мама, почему ты опять грустная? — Маша дернула её за край пальто. — Дедушка обещал мне мороженое, а ты на него даже не смотришь.
Виктор Сергеевич, сидевший на скамейке, выглядел так, будто постарел еще на десять лет. Он понимал: это эхо его собственных методов. Это он создал систему, в которой компромат был главным оружием, и теперь это оружие выстрелило в его собственную семью.
— Это я виноват, — глухо произнес старик, глядя на Марка. — Мои враги в совете директоров... они ждали момента, чтобы ударить по мне. И нашли самую слабую точку.
Марк, чье лицо превратилось в непроницаемую маску, резко убрал телефон в карман. Он подошел к Анне и решительно взял её за плечи.
— Посмотри на меня, — потребовал он. — Пять лет назад я позволил отцу решить за нас. Сегодня я не позволю это сделать интернету, журналистам или совету директоров.
— Марк, они выставили меня продажной женщиной, — прошептала Анна, сглатывая слезы. — Маша пойдет в сад, в школу... её будут тыкать этим чеком в лицо. Ты понимаешь, что они сделали?
— Я понимаю, что мы сделаем, — ответил Марк. Его голос вибрировал от сдерживаемой ярости и уверенности. — Мы не будем прятаться. Мы дадим им правду. Всю правду, до последнего слова.
Через три часа в конференц-зале лучшего отеля Светлогорска было не протолкнуться. Журналисты, прилетевшие частными рейсами из Москвы, настраивали камеры. Все ждали оправданий, юридических формулировок или сухого отрицания.
Когда Марк Громов вошел в зал, держа за руку Анну, воцарилась гробовая тишина. На Анне было то же самое простое платье, в котором она была утром, но её подбородок был высоко поднят. За ними шел Виктор Сергеевич — человек, которого считали неприкасаемым, выглядел сейчас просто уставшим отцом и дедом.
Марк не сел за стол. Он остался стоять перед микрофонами.
— У вас много вопросов о чеке, который гуляет по сети, — начал он без вступления. — Да, этот чек существует. Его выписал мой отец пять лет назад, чтобы разлучить меня с женщиной, которую я люблю. Он считал, что защищает меня. Он ошибался.
В зале защелкали затворы камер.
— Но есть кое-что, о чем вы не знаете, — продолжил Марк, глядя прямо в объектив центрального телеканала. — Этот чек никогда не был обналичен. Анна жила в этом городе, работая на двух работах, отказывая себе во всем, но она не тронула ни копейки из этих денег. Она сохранила их не как богатство, а как доказательство того, что её гордость и её любовь не имеют цены.
Марк сделал паузу и посмотрел на Анну. В его глазах было столько нежности, что некоторые журналистки невольно отвели взгляды.
— Сегодня я здесь не для того, чтобы спасать репутацию компании. Мне плевать на акции. Я здесь, чтобы сказать: пять лет назад я совершил самую большую ошибку в жизни — я не боролся за свою семью. Сегодня я объявляю, что покидаю пост главы «Громов Групп». Все свои полномочия я передаю фонду, который будет заниматься поддержкой матерей-одиночек, попавших в сложные юридические ситуации.
Зал ахнул. Это был крах империи в прямом эфире ради одной женщины.
— И последнее, — добавил Марк. — Тот чек... Анна, принесла его?
Анна медленно достала из сумки пожелтевший листок бумаги. Марк взял его, взглянул на сумму с шестью нулями и, не колеблясь, разорвал его на мелкие кусочки прямо перед камерами.
— Теперь мы в расчете с прошлым, — сказал он. — А теперь, пожалуйста, оставьте нас. У моей дочери сегодня первый вечер с отцом, и я не намерен тратить его на вспышки ваших камер.
Вечер опустился на Светлогорск тихим шлейфом. В маленькой квартире Анны пахло домашним пирогом — впервые за долгое время ей захотелось что-то испечь.
Виктор Сергеевич уехал в гостиницу, пообещав завтра зайти и поиграть с Машей в шахматы. Он выглядел странно спокойным, словно с него сняли тяжелые латы, которые он носил десятилетиями.
Маша уснула в своей кроватке, сжимая в руке маленькую фигурку рыцаря, которую ей подарил дедушка.
Анна и Марк стояли на крошечном балконе, глядя на темное море. Холодный ветер заставлял их прижиматься друг к другу.
— Ты действительно ушел из компании? — тихо спросила Анна. — Это же всё, что у тебя было.
Марк обнял её сзади, утыкаясь носом в волосы, пахнущие ванилью и домом.
— Нет, Аня. Это было всё, что у меня было, пока я не нашел вас. Компанию можно построить заново. Деньги можно заработать. Но я не могу снова потерять утро, когда ты просыпаешься рядом. Я не могу потерять первый зубик Маши или её первый школьный звонок.
Анна повернулась в его руках. Она смотрела в его глаза и видела в них не наследника Громовых, а того самого парня, который когда-то приносил ей ромашки в студенческое общежитие.
— Нам будет трудно, Марк, — сказала она. — Мир не забудет эту историю завтра. Нас будут обсуждать, осуждать...
— Пусть обсуждают, — улыбнулся он. — Пока мы вместе внутри этой крепости, внешние стены не имеют значения.
Он достал из кармана маленькую коробочку. Ту самую, которая пролежала в его сейфе пять лет. Внутри тускло блеснуло кольцо с аккуратным бриллиантом.
— Я хотел спросить это пять лет назад. Но, может быть, сейчас это звучит даже правильнее. Анна, ты станешь моей женой? На этот раз по-настоящему. Без контрактов, без одобрения отца, без оглядки на мир.
Анна посмотрела на кольцо, потом на закрытую дверь детской, где спало их общее будущее. Она поняла, что боль наконец утихла, оставив после себя только чистое, прозрачное понимание: жизнь слишком коротка для гордости и слишком прекрасна для страха.
— Да, — прошептала она, притягивая его к себе для поцелуя. — Да, Марк.
Над Светлогорском взошла луна, освещая дорожку на воде. Старая сказка об охотнице за богатством закончилась, так и не начавшись. Начиналась совсем другая история — история о том, что настоящие сокровища никогда не хранятся в банках, а цена молчания всегда проигрывает искренности одного честного слова.
Виктор Сергеевич Громов, стоя у окна своего номера, видел их силуэты на балконе. Он впервые за много лет не считал прибыль. Он просто улыбался, зная, что его внучка будет расти в мире, где любовь всё-таки не продается.
А чек... обрывки чека летали в мусорной корзине отеля, превратившись в обычную бумагу, лишенную всякой власти над человеческими душами.
