— Опять молчишь? — Марина стояла у плиты, помешивая борщ, который уже трижды за вечер остыл. — Я спрашиваю, вкусно хоть было?
Виктор не поднял головы. Газета, очки на кончике носа, ложка в тарелке. Ни взгляда, ни слова. Только хлюпанье — тихое, размеренное, как будто это не ужин, а наказание.
— Ну скажи хоть что-нибудь... — Голос Марини дрогнул. — Я же спрашиваю нормально.
Он шевельнул плечом, отставил тарелку и сказал спокойно:
— Вкусно.
— Всё?
— Всё.
Пауза. Скрип половиц, тиканье часов. Марина вздохнула, вытерла руки о фартук и присела напротив.
— Вик, я не про борщ, — наконец произнесла она. — Я вообще… я про то, как мы живём. Ты же ничего не говоришь. Ты дома — а будто тебя нет.
Он вздохнул, не отрываясь от газеты.
— Опять?
— Опять, — коротко бросила она. — Потому что ты молчишь, а я уже не знаю, как с тобой разговаривать.
Из окна тянуло сыростью — холодная изморось застыла на стекле. Батареи едва теплые. В комнате — тот самый промозглый холод, когда ни чай, ни плед не спасают.
— Тебя что, опять подруга Светка накрутила? — нахмурился Виктор.
— Светка хотя бы слушает! — Марина резко поднялась. — А ты? Ты целыми днями как будто в тумане! Я тебе: "люблю", а ты — лбом в газету.
Он наконец посмотрел — тяжело, с раздражением.
— А зачем говорить каждый день одно и то же? Мы, между прочим, тридцать лет живём вместе.
— Так и что?! — перебила она. — Тридцать лет — и ни одного слова просто так? Всё по расписанию: борщ — газета — диван.
Он встал, вышел на кухню, не закрыв за собой дверь.
— Всё у тебя не так, — сказал он с коридора. — Всегда не так.
* * *
Она стояла у окна, слушала, как он возится в прихожей. Металлический щелчок — заедающий замок. Потом дверь хлопнула. Тишина.
В квартире эхом тянулся запах борща — остывшего, как будто обиженного. Марина опустилась на стул. Из телевизора бормотал диктор: что-то про курс доллара и снегопад. Ей стало смешно — вот кому какое дело до их кухни.
Через пять минут позвонила дочь.
— Мам, ты чего такая? Голос будто плакала...
— Всё нормально, Лен. Просто… холодно у нас сегодня.
— У вас всегда холодно, — усмехнулась та. — Может, батареи опять?
Марина посмотрела на батарею — тёплая, но не греет.
— Батареи... да какие уж там. — Она замолкла. — Лен, а ты с отцом разговаривала?
— С кем? — дочь будто не сразу поняла. — А, с папой?.. Нет. А что?
— Просто спросила, — быстро ответила Марина. — Всё, давай, я потом позвоню.
* * *
Позже, уже в ночи, она услышала, как открылся замок. Тихо, будто он боялся разбудить. Но она не спала.
— Опять пришёл как вор, — резко сказала, не включая света. — Даже башмаки снять — и то боишься, что замечу.
— А что мне говорить? — устало произнёс Виктор. — Опять будет крик.
— Потому что молчишь! — она повысила голос. — Ты понимаешь, молчание — это хуже крика!
Он включил свет. Лампа мигнула, залила светом замятую скатерть, остывший борщ, две чашки чая.
— Я устал, Марин. Ты всё хочешь слов. А у меня сил нет.
— Тогда зачем мы вместе? Чтобы я к стене разговаривала?!
Его губы сжались в тонкую линию. Он снял куртку, повесил на стул, подошёл к окну.
— Я же не бегаю. Не изменяю. Денег приношу. Что тебе ещё?
— Мне ты нужен! — сорвалось у неё. — А не твой холод, не твой молчаливый хлеб на ужин!
Он стоял спиной. Потом, не оборачиваясь, сказал:
— Может, поздно уже.
Марина застыла.
— Что поздно?
— Любить. Говорить. Что ты там хочешь. Жить как раньше.
Она шагнула ближе, схватила его за локоть.
— Вик...
Он мягко убрал руку.
— Спать иди, — тихо сказал. — Завтра всё равно опять начнёшь.
* * *
Ночью она не спала. Слышала, как он ворочается на диване. Они давно спали раздельно — "чтобы не мешать друг другу", так объяснил он.
Под утро Марина встала, заварила чай, поставила хлеб в тостер. Смотрела, как за окном темнота в четыре вечера словно застывает внутри дома.
За дверью тихо чёркнулось — он собирался уходить.
— Виктор, подожди минутку, — позвала она спокойно.
— Что опять?
— Просто подожди.
Он застыл у порога.
— Я хотела сказать... — Она сделала шаг. — Я тебя люблю.
Пауза.
Он не ответил. Только поправил шарф, опустил глаза.
— Слышишь? — её голос стал резче. — Я тебе сказала: люблю!
Он посмотрел коротко, как на чужую.
— Не надо, — сказал тихо и открыл дверь.
Марина стояла, пока шум подъезда не стих. Сердце билось где-то в горле.
* * *
Вечером пришёл сосед снизу — жаловаться на протекающий кран. Она кивала, не слушая. После его ухода включила стиральную машину. Гул — ровный, убаюкивающий.
На стуле лежала его рубашка. Мятая, пахнущая чем-то непривычным — не порошком, не домом. Она понюхала, поморщилась. Сигаретный дым — тонкий, чужой. Виктор не курил уже лет десять.
Стиральная машина замерла. Тишина.
Марина долго стояла, глядя на рубашку. Потом сняла очки, села и закрыла лицо ладонями.
На кухне тихо закапал кран — будто чьи-то шаги в пустоте.
* * *
Поздно вечером позвонил телефон.
— Мам, я завтра приеду, ладно? — голос дочери был бодрым. — Сюрприз тебе приготовлю.
— Приезжай. Только... папе не говори.
— Почему?
— Просто не говори.
Она положила трубку, пошла к шкафу. Достала старый чемодан — тот самый, с которым сорок лет назад ехала в этот город. Села рядом. Открыла.
Внутри лежала фотография — молодые они с Виктором на море. Смеются. Ветер, песок, солнце. Марина невольно улыбнулась.
Потом услышала звук ключа в двери. Сердце снова дрогнуло.
— Ты чего не спишь? — невозмутимо спросил он.
— Жду, — ответила она. — Хотела поговорить.
Он бросил куртку на спинку стула, заметил чемодан.
— Это что ещё?
— Просто достала, — спокойно произнесла она. — Смотрю, влезет ли всё нужное.
Он замолчал. В комнате повисло густое молчание. Слабый свет из окна, капли на стекле.
— Куда собралась? — тихо спросил он.
Она вдохнула, удерживая слёзы.
— Не знаю пока. Но, кажется... туда, где хоть кто-нибудь ответит, когда я говорю, что люблю.
Он сделал шаг, будто хотел подойти ближе — и в этот момент в его кармане завибрировал телефон.
Марина не успела ничего сказать. Он раздражённо достал, взглянул, побледнел.
— Вик, кто это? — голос её дрогнул.
Он не ответил. Сжал телефон в руке, отвернулся к окну.
— Ну отвечай же! — крикнула она. — Кто тебе звонит в одиннадцать вечера?!
Он медленно повернулся.
— Марин... только не сейчас.
— Как — не сейчас? Ты стоишь передо мной, я всё вижу! — Она шагнула ближе. — Это она?
Телефон снова завибрировал. Её дыхание сбилось.
Марина посмотрела на экран, потом на него — и вдруг поняла, что за все годы впервые боится услышать ответ.
Виктор выключил телефон и положил на подоконник. В комнате стало так тихо, что было слышно, как где-то в трубе журчит вода. Марина стояла посреди кухни, босая, в халате, с покрасневшими руками. Тепла от батарей всё так же не чувствовалось.
— Ну? — тихо сказала она. — Говори уже.
Он отвернулся.
— Никто.
— Да не ври. — Она шагнула ближе, схватила его за рукав. — Поздний вечер, чужой запах, звонки. Кто это, Вик?
— Коллега.
— Какая коллега в одиннадцать ночи?
Он глубоко вдохнул, не глядя на неё.
— Мы просто разговаривали. Иногда.
Марина ударила ладонью по столу. С грохотом упала чашка, покатилась по полу.
— "Просто"? Ты понимаешь, что словами «просто разговаривали» рушишь всё?
Виктор сел, устало посмотрел на неё.
— Ты сама сказала: тебе не хватает слов. Вот я и говорил. Только с другой.
Марина покачнулась, сжала край стола, чтобы не упасть.
— С ней удобно, да? — сказала тихо, почти шёпотом. — Она, наверное, не ворчит. Не спрашивает. Не требует.
— Она просто слушает, — выдохнул он. — Без упрёков. Без "ты опять молчишь".
Она не сразу ответила. Потом рассмеялась — тихо, сухо, без радости.
— Значит, я мешаю тебе своим "люблю"? Ну, извини, что голос у меня ещё есть.
Он опустил голову.
— Марин, я не хотел, чтобы всё так вышло.
— Хотел — не хотел... — Она подошла к окну. — Всю жизнь ждала, что ты хоть что-то скажешь. Хоть раз. А теперь говоришь — не мне.
Тишина расползлась по кухне. Только за стеной булькала стиральная машина.
— Я уйду, — сказал он наконец.
— А я думала, ты уже ушёл, — ответила она.
* * *
Утром его не было. Ни куртки, ни ботинок. На столе записка — всего два слова: "Прости, устал". Чужим, угловатым почерком.
Марина сидела за столом долго, не двигаясь. Потом аккуратно свернула листок, положила под блюдце. Включила чайник. Посмотрела в окно — серое небо, мелкий снег, короткий день. Всё как всегда. Только внутри будто тишина расселась навечно.
В обед пришла дочь.
— Мам, ты одна? Где папа?
— На работе, наверное, — спокойно ответила Марина.
— Да он же выходной.
— Значит, вышел.
Дочь нахмурилась, но не стала расспрашивать. Разложила в холодильнике продукты, щёлкнула чайником.
— Мам, ты... ты нормально себя чувствуешь?
Марина улыбнулась.
— Замечательно. Только чай остывший — как всегда у нас.
* * *
Весь вечер она разбирала шкафы. Старые письма, чеки, сберкнижки — всё летело в мусорный пакет. Когда наткнулась на свадебные фото, задержала дыхание. Молодая, красивая. Он — с весёлым прищуром. Тоже когда-то умел смеяться.
Чайник закипел, заклокотал. Марина наливала воду в чашку и думала, что, может, слова любви стареют быстрее, чем люди.
К вечеру пришёл Виктор. Молча. Без объяснений. Пахло тем же чужим дымом.
— Где был? — спросила она, не поворачиваясь.
— Надо было подумать.
— Нашёл, где думать?
Он поставил сумку на стул.
— Я сегодня ей сказал всё. Что не сможем.
Марина обернулась.
— Ей? Значит, всё-таки «она» есть.
— Есть, — признался он. — Но ничего не было. Просто... тепло. Я забыл, как это бывает.
— А со мной — холодно, да? — тихо. — Так подожди немного, я скоро натоплю.
Он сел.
— Я не прошу прощения. Не заслужил. Просто хотел, чтобы ты знала.
Она подошла к окну, посмотрела вниз — двор во льду, редкие фонари, снег серый от соли.
— А что теперь? — спросила она.
— Не знаю. Хочешь — я уйду.
— А если не хочу?
Он молчал.
Марина подошла ближе.
— Знаешь, в чём страшное? Не в том, что ты с ней говорил. В том, что со мной — нет.
Он закрыл глаза, опустил голову.
— Я забыл, как это делать, — прошептал он. — С тобой.
* * *
Она долго стояла, слушала, как он дышит. Потом подошла, поставила перед ним чашку чая.
— Попробуй вспомнить. Не мне ради — себе.
Он поднял взгляд, хотел что-то сказать — и остановился. Марина стояла прямо, спокойно. Глаза сухие.
— Я уезжаю завтра, — сказала она. — Ленке помогу с внуками. Может, и останусь.
— Навсегда?
— А зачем возвращаться туда, где меня не слышат?
Он резко встал, шагнул к ней.
— Не уходи, Марин.
— А ради чего оставаться? Чтобы слушать, как ты снова молчишь? — Она отвернулась. — Я столько лет пыталась заставить тебя говорить, а оказалось — говорить должна была я себе.
Он провёл рукой по лицу.
— Значит, всё...
— Да нет, — тихо сказала она. — Всё только начинается. Для меня.
Она вынула чемодан из-под стола, поставила у двери. Свет падал на него тускло, словно подчеркивая финал.
Виктор подошёл, погладил чемодан ладонью.
— Я не умею без тебя.
— А со мной умеешь? — тихо спросила она.
Он не нашёл слов. Опять.
Марина вздохнула и пошла в спальню. Достала с полки старую книгу — ту самую, где когда-то хранила их совместные фотографии. Делала вид, что читает, но взгляд был пустой.
Через час он вышел из комнаты, надел пальто. Постоял у двери.
— Если уйду сейчас — вернёшься?
Она не подняла головы.
— Вернусь, если перестанешь молчать. Хоть в себе. Хоть кому-то.
Он хотел что-то сказать, но только кивнул, и дверь закрылась.
* * *
Марина сидела, прислушиваясь к звукам в подъезде. Шаги удалялись.
Чай остыл. Капли с подоконника стекали на пол. В кухне было светло, хотя лампа моргала.
Она взяла телефон, набрала новый номер.
— Свет, привет. Можно к тебе?
— Конечно, приходи. Что случилось?
Марина улыбнулась.
— Просто поговорить.
* * *
На улице туман. Серое утро. Она идёт по двору с чемоданом, мелкий снег липнет к ресницам. Замерзшие пальцы трудно сгибаются, но внутри странно легко.
За спиной хлопает дверь подъезда. Чьи‑то шаги быстрые, знакомые.
— Марин! Подожди!
Она не оборачивается.
— Я всё скажу! — кричит Виктор. — Только не уходи!
Она делает шаг, потом второй.
— Поздно, Вик, — произносит она почти шёпотом. — Теперь слушать должна я себя.
И идёт дальше — в туман, в утро, в то место, где больше не нужно просить, чтобы любили вслух.
Конец.***